Чтение онлайн

2 марта. – Жду твою телеграмму; так так надеюсь, что ты себя чувствуешь сегодня лучше, моя дорогая Наташечка. – Чтобы не забыть, напишу сейчас относительно сына Крачковского. За несколько дней до моего отъезда я был у Михневича (начальника Главного штаба) и сказал ему, что, вероятно, в скором времени молодой Крачковский будет призван на военную службу, что здоровье его очень слабое, нести строевую службу он не сможет, а поэтому прошу его устроить хотя бы в качестве писаря в Главном штабе. Он мне обещал так сделать, только для этого нужно, чтобы Крачковский заблаговременно явился бы к Михневичу, как только он узнает о своем призыве на службу. Пожалуйста, передай все вышесказанное Вере Николаевне теперь же. В последние дни до моего отъезда была большая суета, и я совсем забыл об этом, ибо мог бы сам передать это дело по телефону.

В день отъезда из Каменца мы во второй раз поехали на кабанов. Охота была в имении Крупенского, кто он не знаю, его не было там. Ехали мы всего 15 верст на автомобиле, затем по имению на лошадях верст 7. Всего было пять номеров, четыре загона; стреляли все, кроме меня, ко мне выходил кабан, я даже целился, но мелкий лес был такой густой, я был уверен, что пуля до него не долетит и поэтому решил не стрелять. Местный доктор убил небольшую свинью, которая имела вид домашней – черная с белыми пятнами; губернатор и Керим ранили по кабану. Погода была отвратительная: ветер, холод и темнота. Я вернулся обратно с головной болью. После обеда я поехал прощаться с Лечицким, и затем с поездом отправились в Гусятин в штаб VII армии, куда прибыли на следующее утро и завтракали в штабе армии с генерал-адъютантом Щербачевым, хороший, энергичный генерал и симпатичный человек. Днем оттуда выехали сюда по железной дороге и через полтора часа были уже здесь. Дом, в котором мы, т. е. [Н.А.] Врангель, [И.И.] Воронцов [-Дашков], Керим [Эриванский], [В.А.] Вяземский и я, помещаемся, вполне приличен, стоит на большой дороге Тарнополь – Залещики, в самом мес. Копычинце. Конечно, местечко это загажено страшно и переполнено, дороги в данный момент очень и очень трудно проходимы из-за глубокой грязи, а главным образом снега, которого мало, но местами небольшие, но крепкие заносы. Пока это не исправится, мне приходится сидеть дома, разъезжать почти невозможно. Мои три дивизии находятся в резерве и довольно далеко отсюда. Последние дни аккуратно читаю «Новое Время». – Сегодня прочел статью Меншикова «Дума в опасности». К сожалению, книг читать не успеваю, т. к. накопились разные бумаги, которых много и надо раньше с ними покончить. – Пока кончу и сфотографирую мои две комнаты. – Твоей телеграммы пока все еще нет, а уже половина третьего.

4 марта. – Моя нежная Наташечка, вчера я получил от тебя две телеграммы, в первой, которая пришла около 6 1/2 ч., ты написала, что Джеку совсем плохо, а во второй, которую я получил в 11 ч. веч[ера], ты меня извещаешь о его смерти. Наташа, это известье меня просто ошеломило, мне не верится, что мы могли так неожиданно потерять нашего горячо любимого и преданного Джека. Не скрою от тебя, что я в данный момент страшно плачу и не могу выразить тебе всю ту грусть, которую я переживаю, и она тем более сильна, что мы так далеко друг от друга. Ты телеграфируешь: «Бедный Джек умер сегодня 6 ч. вечера, наш старый добрый друг, проживший с нами все лучшие годы нашей жизни». Вот уж действительно наш старый добрый друг; я никогда не видел более преданного и который признавал бы исключительно своих двух хозяев и больше никого. С ним связана вся наша жизнь, т. к. он всюду нам сопутствовал, я почти не могу вспомнить места, где бы он не был вместе с нами. Боже мой, как грустно, как ужасно тяжело! Осталось одно воспоминание о нем. Но он был счастлив у нас, и мы его всячески баловали, всегда любили и ценили, как нельзя больше. К счастью, наш дорогой Джекандуля был снят почти на каждой карточке, это хоть маленькое утешение. Моя душечка Наташа, если б ты знала, как мне за тебя тяжело; я знаю, что ты теперь испытываешь, потому что сужу по себе. Помни всегда, всегда, что мои мысли, весь смысл моей жизни, вся моя любовь, наконец, все мое существо, все сосредоточено вокруг тебя, и только тебя одной. Скажи мне, что ты в этом убедилась, знаешь и чувствуешь, что это так! – Ах, это проклятая война, сколько она принесла и принесет бед и горя. Мое самое большое горе это быть в разлуке с тобой. Меня охватывает постоянно какой-то страх и невозможная тоска, и то и другое чувство настолько сильно, что выразить словами не могу. Нет, Ангел мой, без тебя и вдали от тебя я жить не в силах, не могу! – Когда же кончится эта пытка? – Я недавно послал тебе телеграмму, в которой советую положить бедного Джека в свинцовый ящик. Это удобно по той причине, что, если мы впоследствии переехали бы из Гатчины, можно будет легко отрыть этот ящик и перевезти его куда угодно. Я надеюсь, что ты так и сделаешь, т. е. заказала такой ящик. – Как твое здоровье, меня это тоже волнует; страшно надеюсь, что сегодня ты здорова, только не выходи из дома раньше полного выздоровления, а то легко опять заболеть. В Гатчине был солнечный и, как ты телеграфировала, первый весенний день, а здесь, несмотря на юг, страшная сырость, неба не видно, беспросветная, нависшая белая масса. Я солнце видел в последний раз в среду, 17 февраля, когда мы были в Киеве, вот уже две с половиною недели, а мне кажется, что, по крайней мере, месяц прошел с тех пор, как мы расстались. По приезде в Гатчину успела ли ты покататься или погулять? Катаются ли дети с горки, много ли снега или он немного уменьшился? – Я так ясно все себе представляю, наш милый садик и уютный дом и последовательно, что в нем делается каждый час. Боже мой, что за мука не быть дома, т. е. с тобой. Когда будет хорошая и нехолодная погода, то разреши детям покататься с горы в царском саду с матросами, тем более, что теперь осталось всего несколько дней до окончательного таяния снегов, это для них такое удовольствие; обратно они могут прийти пешком, тогда нет опасности им простудиться.

5 марта. – Уже половина шестого, а телеграммы от тебя еще нет. Но, что странно, что до сих пор курьер не приехал, даже «Новое Время» мы получаем на пятый день, так что все-таки думаю, что он сегодня приедет. Грусть и тяжелое чувство на душе продолжаются и мысли о милом нашем Джеке – не покидают меня ни на минуту. Вчера вечером ты телеграфировала мне, что заказала ящик, а сегодня похоронишь его в саду. Мне не верится, что это так, все кажется, что это скверный сон. Я во сне видел Джека два раза и видел, что он ожил. Надо будет заказать хороший камень, лучше всего мрамор, с числом и годом. В прошлом году я тоже очень скучал по тебе, но так как теперь, мне кажется, что я еще никогда так не томился, один Бог видит, что творится в моей душе. Это малодушие и не хорошо поддаваться такому настроению, но мои нервы, вероятно, разъехались за последние полтора года и вот почему мне теперь так трудно. Я только и спокоен, когда живу около тебя и дома. – Вчера Ларька и Вяземский ездили в штаб дивизии по делам, это верст тридцать южнее этого места и привезли мне оттуда два букета белых лесных подснежников (посылаю тебе два цветочка), но странно то, что солнце здесь не светило уже месяц и, насколько я помню, в прошлом году эти первые цветочки появились недели на две позже. Сегодня утром приехал батюшка [Поспелов] и отслужил всенощную, а завтра обедню в Руссинской церкви. Всенощную служить будет в моей гостиной. Он, бедный, очень скучает в штабе Кавказской туз[емной] дивизии и чувствует себя одиноким. – Я посылаю две катушки для проявления, на них снято: охота в Каменце или, вернее, в 15 верстах от города, затем зала в губернаторском доме и затем здесь в доме две группы и моя спальня. – Как я люблю наш март месяц, когда еще снега много, но от теплых солнечных лучей он начинает таять; к концу месяца прилетают скворцы и певчие дрозды, вскоре снег исчезает, появляется травка, а еще раньше синие перелески, затем белые анемоны, прилетают зяблики, а в полях поют, взвиваясь высоко, жаворонки… все это, кажется, так далеко, так недостижимо, и сердце сжимается в груди, при таких мыслях и воспоминаниях, до физической боли.

7 марта. – Наконец, вчера приехал курьер, в общем, ехать сюда вовсе не так далеко, а просто сообщение пока плохое. Кроме того, вышла маленькая ошибка, вместо того, чтобы ехать на Волочиск – Тарнополь, ему было сказано ехать на Проскуров, Гусятин. Обратно он поедет завтра, я хотел его послать сегодня, да не успеть из-за неожиданного прибавившегося писания, как, например, двоюродной сестре, Лавриновскому и еще прочтение нескольких деловых бумаг. – Дорогая моя Наташа, очень благодарю тебя за твое длинное и интересное письмо. Я постараюсь немного ответить на него, а более подробно со следующим курьером. Два главных вопроса: 1) слухи о векселях; 2) о письме Лавриновскому. – Мне кажется, что опровергать даже не стоит, настолько это не выдерживает никакой критики. Наташа, не забудь одно, что я до сих пор за всю жизнь ни в какие грязные истории не попадал, и только в конце прошлого года, действительно, благодаря моему доверчивому характеру я мог бы [в] дальнейшем иметь неприятности, но к счастью этот вопрос теперь ликвидирован. Но ведь это не значит, что я буду продолжать делать ошибки. Наоборот, эта неприятная история будет служить мне тяжелым, но хорошим уроком, и уж, конечно, ничего подобного никогда не повторится. Мне только всю жизнь будет досадно и обидно вспоминать, что я мог сделать такую ошибку. Что же касается Георгиевского Комитета, то это другого рода вопрос, можно ему сочувствовать или нет, но, во всяком случае, дело это доброе и с участием знающих и умных людей, дело это должно пойти нормальной жизнью. По правде сказать, мне, конечно, приятнее было бы не принимать больше на себя никаких таких назначений, а согласился я только для того, чтобы принести какую-нибудь пользу. Прибавлю, что как жираровский вопрос, так и ризовский, принадлежат к одному и тому же периоду. Но как я не скрываю тот факт, что я в обоих этих вопросах сделал большую ошибку, так же верно и определенно я повторяю, что больше никогда, ничего подобного не повторится! Веришь ли ты мне в этом? – Теперь о [Н.П.] Лавриновском. На словах было бы так просто обо всем этом переговорить, а писать сложнее. Одним словом, новых штатов (которые я утверждал в декабре) я никогда не отменял, а только на время их задерживал. Когда мы были в Брасове, я боялся, что именно в этот момент Шацкий получит об этом уведомление, и телеграфировал Лавриновскому временно задержать реформу. В январе, я на словах сказал Лавриновскому, что хотел задержать эту реформу, только пока мы были в Брасове, еще прибавил, что Шацкий собирался в конце месяца, т. е. января, приехать с отчетами и чтобы Николай Павлович [Лавриновский] ему на словах сказал о новых штатах. Потом, т. е. в феврале, ты просила, чтобы я поговорил с Ник[олаем] Пав[ловичем] и уполномочил бы ему действовать, как было решено, что я и сделал, сказав, чтобы он вызвал Шацкого и ему все бы объявил. – Вот все, что могу тебе сказать про это дело. Ник[олай] Пав[лович] был мною уполномочен действовать, и почему он может себя считать обиженным мною и будто я ему в чем-то не доверяю, я понять этого не могу. Я ему верю и доверяю больше, чем кому-либо. Письмо посылаю ему с этим курьером и надеюсь, что [на] этот раз никто уж меня не обвинит. – Твои фотографии от Boissonas мне очень нравятся все, хотя ни на одной нет твоего настоящего выражения, все что-то немного искусственное. Я хочу иметь все твои фотографии и попрошу мне прислать обратно все твои фотографии. Они у меня будут находиться в конверте, я буду их вынимать и любоваться ими. Мои же фотографии все, кроме одной, в черкесске во весь рост, просто неприятны, я видеть не могу свои фотографии и больше сниматься не буду, противный урод никому не нужный, а если кому-нибудь и нужен, то только для тех, кому я могу быть полезен. Очень попрошу тебя выбрать две рамки для названной фотографии и прислать мне сюда, кроме того, дюжину фот[ографий] № 2 и № 5.

8 марта. – Кончаю сегодня утром это письмо. Пересмотрел еще раз мои фотографии и пришел к выводу, что кроме №№ 2 и 5 можно еще заказать № 3 – 1/2 дюжины, № 6 – 1/2 дюжины; где мы сняты вместе №№ 8 и 10, то лучшая из них № 8. № 1. – это лучшая твоя фотография по выражению, я же все дело порчу, поэтому меня следует оттуда изъять, а ты непременно закажи для себя этот твой портрет. Что же касается твоих портретов, то они мне все очень нравятся, и я очень прошу тебя мне их все прислать. Пожалуйста, закажи у Петерсона рамку в виде ширмы синюю, для всех твоих фотографий, которых 8 штук плюс № 8 (но, конечно, без меня). Но для этой рамки фотографии должны быть без полей, чтобы рамка не вышла бы слишком большой, и тогда она будет всюду со мной. Для безопасности надо сделать простой деревянный футляр. Кроме того, надо сделать три колечка, бывает, что негде ставить, тогда можно повесить. Это будет для меня самый приятный и дорогой подарок, только пришли его как можно скорее. Мне очень нравятся те две фотографии, снятые до плеч, они очень пикантны, нельзя ли только плечи сделать яснее и чтобы платье совсем бы не было видно, если можно, то закажи так. – Теперь окончу это слишком уж длинное послание. Нежностей никаких писать не буду, потому что они уж давно тебе надоели и не нужны, мне это больно, даже невыносимо, но это так, так и так! – Да хранит тебя Бог, будь здорова и береги себя, пораньше ложись и поменьше носись, нельзя так утомляться. – Целую твои руки.

Весь и, несмотря на все, пока еще, твой Миша.

ГА РФ. Ф. 622. Оп. 1. Д. 21. Л. 1–24 об.; Д. 22. Л. 38–39 об. Автограф.

15–18 марта 1916 г. – м. Копычинце.

Моя дорогая Наташечка,

Я думаю, что завтра в среду придет курьер, поэтому заблаговременно начинаю писать, только очень длинного письма я писать не буду. С вчерашнего дня, мне что-то немного нездоровится, ничего такого нет, но чувствую страшную вялость, и голова побаливает. Я бы ничего против заболевания тифом не имел, по крайней мере, на законном основании мог бы вернуться на продолжительное время домой. Я продолжаю неистово томиться душевно и нравственно. И мне тем более тяжело, что мне не с кем об этом поговорить, нет ни Ивана Александровича [Кадникова], ни Коки [Абакановича], я с ними не стеснялся и мог говорить обо всем. Из теперешней компании я менее всего стесняюсь кн. [В.А.] Вяземского, он, право милейший человек и трогательно ко мне относится; когда замечает, что я бываю грустным, всегда старается развлечь меня и предлагает свои услуги. Но ведь дело в том, что никто, конечно, не может мне помочь в моей тоске. Другие никто не тоскуют. Меня только и спасает чтение, но ведь в конце концов устаешь читать. Погода совсем весенняя, и уже семь дней, как солнце показывается. Сегодня безоблачное небо, в тени 12°. В лесах множество подснежников и синих перелесок. Днем мы последние семь дней делаем прогулки пешком, и, по правде сказать, я это делаю без всякого удовольствия, а просто для здоровья, потому что если сидеть целыми днями взаперти, то в конце концов заболеть можно. Воздух в лесу весенний, такой же, как у нас бывает в это время, поют птички, но сердце ничто не может радовать, ничто не утешает, да оно здесь отсутствует и всецело находится безотлучно около тебя. – Теперь буду отвечать на твое первое письмо, я в том письме написал о [Н.П.] Лавриновском и о векселях, а теперь напишу о другом. Мне все-таки совершенно непонятно, что по просьбе Бориса [Владимировича], Государь так просто и легко согласился на выдачу 300 т. рублей Yeanne, и почему Государь должен обеспечивать чужих дам, я в первый раз слышу такую вещь. – Я считаю, что если [Н.Н.] Джонсон считает себя близким другом [великого князя] Бориса [Владимировича], то он обязан его обо всем предупредить, а уже дальнейшее – это дело Бориса. Yeanne очень жалко, я сожалею, что с ней не познакомился. Разговор [императрицы] А[лександры] Ф[едоровны] с Андрониковым меня очень удивляет, нежели она могла сказать такую бестактность, просто не верится! – Что случилось с бедным Джеком до его смерти? Может быть это было тихое бешенство, узнала ли ты от ветеринара, какая могла быть тому причина? – Наташа, ты напрасно все меняешь докторов, очень важно иметь своего постоянного, который бы знал твою натуру, выбери себе кого угодно, только не лечись каждый раз у нового! Пожалуйста, послушай меня! – Мы расположены примерно на полпути от Тарнополя к Тлустэ, на большом шоссе, по которому так часто приходилось разъезжать в прошлом году весной и летом. Дороги теперь совсем подсыхают, так что на Волочиск вскоре можно будет совсем легко проехать; если отсюда ехать через Тарнополь, то это около 80 верст. От Киева до Тарнополя поезда идут от 12–14 ч. – Хорошо ли сделан ремонт в нашем доме? Ты мне говорила, что к Пасхе переедешь в Брасово, где проведешь все лето. Это было бы самое лучшее решение во всех отношениях, вдали от суеты и поближе ко мне. Детям также будет хорошо, кроме того, из наших знакомых всегда найдутся такие, которые будут рады провести лето в таких хороших условиях. – Пожалуйста, поручи Джонсону составить хороший ответ Муравьеву на все его письма от 2 февраля по 20-е, которые я получил с последним курьером, при этом объяснить ему причину такого позднего ответа. А затем я перепишу это письмо. Только попрошу тебя проверить черновик, который будет составлен Джонсоном. – Я так рад, что ты и Беби поправились, только нехорошо, что у тебя так долго держится кашель, эмс с подогретым молоком очень этому помогает. Погода должна же и у вас, наконец, исправиться, тогда весна быстро придет и на душе, Бог даст, станет лучше. Только что получил телеграмму, ты пишешь, что Алеша [Матвеев] возвратится только в мае, а также, что валит густой снег, гулять нельзя, сугробы по горло. Я знаю, как ты ненавидишь снег, и мне ужасно тебя жалко, а я сижу сейчас у открытого окна, так тепло. До сих пор книг читать мне не удается, потому что газеты занимают много времени и разные записки, которых я еще не успел всех прочесть. Пожалуйста, пришли мне французскую или русскую книгу пикантного содержания, а я веду такую строгую, отшельническую, монашескую жизнь, что начинаю весь зарастать мхом, как снаружи, так и внутри. – Жду с нетерпением твои портреты, и мысленно представляю их, все девять штук в ряд перед моими глазами на письменном столе. Страшно надеюсь, что ты их скоро, скоро пришлешь. – Сегодня днем мы сделали первую прогулку верхом и ездили исключительно в лесу. Около этого местечка много больших лесов, граб, дуб, липа, а елей совсем мало. Поля совсем наши русские, черноземные. Когда я утром писал, у меня со вчерашнего дня болела голова, но к завтраку, к счастью, прошла и сейчас я себя чувствую хорошо, только слабым. Как мне не противно, а придется немного есть мясную пищу, хотя [бы] по два, три раза в неделю. Хотя может быть причина и другая. Летом я не вегетарьянствовал, а все-таки чувствовал большую слабость и, вообще, было плохое у меня самочувствие. Напиши мне, чем ты теперь питаешься и какое самочувствие, была ли ты у старика Бертенсона? Если нет, то я очень прошу тебя к нему съездить, обещай мне это сделать! – Теперь я кончу, приму ванну и лягу спать, устал, хотя ничего не делал и час не поздний, всего 9 1/2 ч. Спокойной ночи, моя дорогая Наташа, я тебя нежно целую и очень надеюсь, что увижу тебя во сне; сплю я неважно, часто просыпаюсь и рано встаю, даже, если поздно лягу.

16 марта. – Мое желание видеть тебя во сне сбылось, это было в Гатчине во дворце, я не так хорошо тебя видел, как чувствовал тебя, после чего я проснулся и страшно был разочарован тем, что это оказался сон. Сегодня ровно месяц, как мы расстались с тобой, невероятно грустно мне без тебя живется, для меня это вычеркнутое время из моей жизни, и когда наступает вечер, я с такой радостью вычеркиваю еще один пустой день. – Я только что вернулся к себе, смотрел самокатную роту, которая при нашем корпусе, состоит она из 280 ниж[них] чин[ов], 2 пулемета, при пяти офицерах. Они показали мне учение, причем ехали по полю на велосипедах, хорошо ровнялись и делали перестроения. Сапоги у них коротенькие, со шнуровкой и забинтованные ноги, фуражки мягкие с большими козырьками, вообще, одеты хорошо и похожи на англичан, на милых и симпатичных наших союзников.

17 марта. – Душечка моя Наташа, вчера я больше не успел писать, потому что ездил смотреть бригаду, которая от нас уходит и присоединяется к Гвардии, это Уланы Его В[еличества] и Гродненские гусары. Вернулся я только к обеду и т. к. устал, то лег в 10 ч. Курьер приехал, когда я спал, так что только сегодня я имел удовольствие читать твое длинное письмо. Благодарю тебя сердечно за него, дорогая моя Наташа. Мне было так ужасно грустно и тяжело читать про болезнь нашего дорого Джекиньки и про его последние минуты. Пока я читаю все твое описание, я опять страшно плакал и запер двери на ключ, чтобы мне никто не мешал. Когда мы тогда уезжали из дома, Джек куда-то скрылся, и я с ним не простился. Мне все время было грустно, что я его не видал до отъезда, а уж теперь тем более. Ты его хотела еще взять с нами в путешествие, а я отсоветовал это сделать, зачем я это сделал, может быть, он бы тогда и не заболел! На моей душе так страшно грустно и темно, что и сказать тебе не могу. Затем ты в таком, я вижу, угнетенном состоянии (что совсем понятно), и вот все эти тяжелые обстоятельства в совокупности и угнетают меня почти до сумасшествия.

18 марта. – Кончаю это письмо сегодня утром, не хочу задерживать курьера дольше и надеюсь, что он в понедельник передаст тебе это письмо. Вчера мне очень мало пришлось тебе писать, ввиду того, что я писал духовное завещание и письмо [В.Б.] Фредериксу с просьбой поддержать его и провести его в той редакции, как оно мною написано. Мое первое письмо вышло слишком длинное, неинтересное (к сожалению, все мои письма этим отличаются) и отвратительно написанное. – На следующей неделе Ларька [Воронцов-Дашков] едет в Петроград, с ним я также напишу тебе, он лично передаст письмо и тот разговор, который мы с ним вчера вечером имели, в двух словах он заключается в том, что в конце июня я непременно устроюсь в Ставку, к сожалению, лучшего в данное время ничего не сочинишь. Так вот, моя дорогая, я умоляю тебя на это рассчитывать и не падать больше духом, т. к. это совсем решенный вопрос. Хотя в Ставке и не очень-то сладко, т. е. симпатично, все же, да и самое главное, то, что я не буду так связан службой, благодаря чему нам можно будет часто видеться. Человек легко терпит, когда есть впереди надежда, а вот когда этого маяка нет, к которому можно прицепиться, тогда совсем плохо. – Я не умею письменно выражать мои мысли, да и не только письменно, даже в разговоре, а тем более сегодня у меня ничего не выходит, поэтому мне лучше кончить писать. Главным образом мне трудно писать, потому что ты мне не веришь, не любишь, не веришь, не доверяешь, считаешь, что ни в чем не помогаю тебе. Начинаю писать глупости, мои мысли туманятся, все равно ни к чему. И как это жалко и тяжело, что ты меня считаешь таким мерзавцем по отношению к тебе. А на самом деле, у меня кроме огромной любви, преданности, привязанности и чувства доверия к тебе нет ничего другого и ни к кому другому. – Когда же, наконец, можно будет уехать подальше от всех и всего, я так, так устал! – Еще раз благодарю тебя, моя дорогая, за длинное письмо и постараюсь вперед еще больше исполнять твои желания. Да хранит и благословит тебя Бог. Благодарю детей за их милые письма и целую их нежно. – 26 марта мысленно и молитвенно буду с тобою в Москве. Будь здорова и береги себя, моя прелестная Наташечка. Крепко, крепко обнимаю и крещу тебя. —

Всем существом преданный и любящий тебя твой Миша.

ГА РФ. Ф. 622. Оп. 1. Д. 21. Л. 27–38 об. Автограф.

20–27 марта 1916 г. – м. Копычинце.

Моя дорогая Наташечка, я только что перечитывал твое письмо, и я с грустью вижу, что ты пришла к убеждению, что мой характер неприменимый к жизни и самый несчастный, я не буду этого опровергать. Конечно, у нас совсем разные характеры и взгляды на вещи. Может быть, ты и бываешь всегда права, а я не прав. Главная же разница в наших характерах та, что ты гораздо строже судишь людей, нежели я это делаю. Мне всегда кажется, что можно многого добиться в жизни мирным путем, без резких выходок и без особых порч отношений с людьми. Ведь вот единственно в этих вопросах (к величайшему моему горю) мы и расходились во мнениях с тобой до сих пор. Если я старался до сего времени так действовать, то исключительно для твоей же пользы и делал это по внутреннему чувству убеждения, а вовсе не потому, что я тебе мало верю, или нарочно делаю против твоего желания; мне очень грустно, что ты так думаешь! – Нет, повторяю, что я до сих пор действовал только по убеждению. Что же касается будущего, т. е. чтобы я действовал так, как ты мне посоветуешь, конечно, я могу так поступать, но боюсь за некоторые последствия. Боже мой! Неужели ты думаешь, что мне легко бывало поступать (иногда) против твоих желаний? Нет, это была для меня каждый раз новой страшной музыкой, тем более, что я заранее знал, что иду на разрыв отношений с тобой, т. е. на самое худшее, что со мной может случиться в жизни. Хотя я плохо выражаю свои мысли, но надеюсь, что ты поймешь то, что я хочу сказать, мою мысль и чувство. Право, Наташа, я так буду счастлив уехать с тобой куда ты только пожелаешь, подальше от всех и всего; у меня никаких других ни желаний, ни стремлений нет, как только уехать и жить с тобой в добрых отношениях, чтобы ты меня любили снова так, как раньше, хотя я боюсь, что этого никогда не будет, потому что утерянная любовь не может никогда вернуться. Ведь это так, скажи мне совсем откровенно, ты меня больше не можешь любить по-прежнему? – Помнишь, ты мне часто говорила, что я так уверен в твоей абсолютной любви ко мне и что из-за этого будто бы совсем не ценю твоей любви. Но это не так, я более всего на свете ценил твою такую большую любовь ко мне и был спокоен и счастлив, теперь же, когда все это изменилось, я совершенно потерял почву под ногами, кроме того, чувствую себя очень несчастным и одиноким, и никто мне помочь в этом горе не может. Такое состояние уже давно длится, началось оно постепенно, т. е. я точно даже не сумею сказать, когда оно началось. Потом ты мне тоже говорила, что я совсем не ревнивый. На это я тебе всегда отвечал, что пока нет никаких причин, то и чувство ревности не может быть. Твоя же дружба в прошлом году с Д[митрием], не могу сказать, чтобы она меня оставила равнодушным. Да, сложная вещь жизнь человека, часто бывает непонятна и страшно подумать, что ждет каждого впереди. Буду все-таки надеяться на то, что мы сговоримся во всем и будем хорошо жить, но т. к. молодость уже прошла и любви (с твоей стороны) больше нет, то поживем, по крайней мере, в мире и в согласии, – «Как Вы спали сегодня Наталия Сергеевна? Спасибо Михаил Александрович, получше и под ложечкой не так болело». – Как это глупо, что я только что написал! – Я очень надеюсь, что ты лучше себя чувствуешь и лучше спишь, а что касается доктора, то непременно выбери себе одного и не меняй его, это очень важно для лечения. Я сожалею, что ты не признаешь Котона, а он хорошо понимает дело и очень, очень внимательно относится к больному. – Я сплю плохо, просыпаюсь всю ночь, как всегда, когда без тебя. – Относительно прошений я напишу [Н.П.] Лавриновскому и об определении известной суммы в год на благотворительность; я давно сам об этом думал, но, конечно, забывал об этом сказать. – Ты пишешь, что в России даже страшно жить благодаря дезорганизации, я знаю, что почти во всем большая поруха, но это все можно со временем наладить, потому что у нас всего много, а вот в Германии, несмотря на великолепную организацию, они очень и очень начинают чувствовать разного рода недостатки. На днях [Я.Д.] Юзефович показывал интересную открытку, полученную от его знакомого артиллерийского офицера, который в плену у германцев, – он пишет условно, но смысл тот, что дела у них очень неважные и им страшно тяжело приходится и чтобы Россия продолжала бы войну, во что бы то ни стало. Сегодня мне тоже показывали открытку нижнего чина, присланную из Германии, и он почти то же самое пишет. Конечно, нам всем очень тяжело, но надо продолжать войну, а не то все сделанное до сих пор пойдет насмарку и через несколько лет снова будет война с Германией. Теперешнюю войну можно назвать «война за мир». Что это с бедной Ольгой Павловной [Путятиной] и чем она больна? Я очень надеюсь, что ничего опасного нет. Пожалуйста, передай ей мои лучшие пожелания и привет, а также и Капнистам и Шлейферам. Интересно ли было вчера в балете? – Я только что получил от тебя известье о кончине бедной Юлии Сергеевны [Матвеевой]. Ужасно жаль бедного и дорогого Алешу, у него столько горя за последнее время. Она, кажется, вообще была довольно слабого здоровья? – В твоем письме ты пишешь, что я сам виноват в том, что нахожусь так далеко от тебя и что я не желал лучше устроиться. Это, верно, винить в этом мне никого нельзя, хотя Государь знал о моем желании быть при нем в Ставке. Но тут вопрос моей совести, мне как-то совестно в такое время быть, где-то в тылу, когда русский народ (настоящие труженики и лучшие люди) проливает свою кровь за страну и за будущий мир. Для меня, конечно, единственное лишение в настоящее тяжелое время это разлука с тобой, которая для меня является равносильной смерти; я так беспокоюсь за тебя, так тоскую и извожусь вдали от тебя, что долго такой жизни я не перенесу, вот по этим всем причинам, или вероятнее, по этой причине и я буду просить Государя меня взять к себе в Ставку. Я в том письме упомянул конец июня, потому что к тому времени будет около 4–5 месяцев командования мной корпусом. Сегодня мы узнали, что нас еще дальше ставят в резерв, т. е. в Россию, севернее и недалеко от Поскурова. Моя большая мечта, если только удастся освободиться мне к Пасхе, то прилететь в милое Брасово. Боже мой, какая это будет огромная радость, там с тобой встретиться, а еще лучше, если ты приедешь меня встречать в Киев. Хотя я всегда люблю жить надеждами, все же я боюсь забегать настолько вперед. – Перейдем мы на новую стоянку через неделю; вообще, сообщение там будет удобное, т. к. близко от Проскурова. – Письмо это я начал писать утром, затем немного писал до обеда и вот теперь перед сном заканчиваю мое писание. Днем [В.А.] Вяземский и я ездим верхом по лесу. Я, кажется, тебе в том письме писал, что здесь великолепный лес, граб, дуб, липа и береза, множество всюду цветов, местами белые подснежники, местами синие перелески и, наконец, крокусы (mauve), а белых мало. Птиц также очень много, и их пение так мне напоминает наши милые и родные Гатчинские места в лесах и в парках. Через три недели и у вас начнется такая же весна, как теперь у нас. Погода очень хорошая, много солнечных дней и иногда бывают почти летние дни. Теперь прощусь с тобою, моя дорогая Наташечка, нежно тебя прижимаю к себе и целую тебя всю, как бывало в хорошее прежнее время.