Первый Предтеча. Трилогия
Шрифт:
Но тела бандитов всё ещё лежали там, где упали. Никто к ним даже пальцем не прикоснулся – люди обходили стороной, да и вообще старались делать вид, что не замечают ничего подозрительного.
Хм… а народу-то в целом на рынке стало меньше. Особо умные уже домой рванули? Да и ладно, меня сейчас интересовало другое.
В пыли рядом с рукой главаря лежал красивый артефактный топор, испещрённый узорами, потухшими без энергетической подпитки. Я наклонился, чтобы поднять его.
– Господин! – снова подал голос тот старик в засаленном фартуке – один из немногих, кто так и не ушёл отсюда. – Это не ихний! Это тот самый – Святовский!
– Знаю, – хмыкнул я, взяв оружие и пустив в него лёгкий поток Силы. – Слишком уж он хорош для таких мерзавцев.
Получив крупицы моей энергии, узоры на рукояти замерцали едва заметным голубоватым светом, а затем начали мерцать и узоры на клинке. Хорошее оружие – сделано на совесть. И видно, что оно дорого своему владельцу – на узоре активации я явственно ощущал энергетический слепок Святогора. Грубо говоря, за долгое время использования узор активации подстроился под выходящий канал владельца. В итоге получилась уникальная связь – никто лучше владельца не сможет управлять таким оружием. Кроме Предтеч, конечно…
Но отнимать у бывшего имперского капитана его прелесть я не собираюсь.
Так что, прихватив с собой топор, я направился дальше к торговцам птицами. Невольно вспомнил узор активации «Слонобоя» – тот заточен под Петровича даже сильнее, чем этот узор топора под его владельца.
Лавка Дуняши находилась в дальнем углу, за рядами клеток с огнёвками и террариумами. Я уже был здесь сегодня рано утром – проверял, на месте ли она. Продавщица так обрадовалась мне тогда, словно я принёс ей целый мешок редких птиц, а не просто зашёл уточнить насчёт её сегодняшнего расписания.
Сейчас Дуняша стояла над клеткой с какой-то мелкой пёстрой птахой и негромко ворковала:
– … кушай-кушай, это сенегальское просо. Дуняша знает, каким лакомством тебя баловать…
Похоже, шум и гам, что ещё недавно гремели над рынком, прошли мимо этого тихого уголка – Дуняша даже не заметила никакой суматохи.
А может и заметила, но птицы для неё явно важнее любых других передряг.
– Евдокия Феликсовна, – окликнул я.
А в голове мелькнула одна нелепая мысль: очень сложно звать эту женщину по имени-отчеству. Дуняша ей подходит гораздо больше. Но она в своё время представилась мне именно полным именем. Таково её желание. А я привык уважать желания хороших людей и своих деловых партнёров.
Услышав меня, Дуняша обернулась и расплылась в улыбке:
– А! Господин Северский! Вернулись! А я уж думала, не придёте сегодня. Ну что, как там Воронов? Послал вас ко всем чертям?
Вместо ответа я поставил переноску на прилавок и откинул крышку.
Дуняша глянула внутрь и застыла. Рот приоткрылся, а глаза стали такими, будто она увидела что-то невозможное.
– Это… это же…
Она потянулась к переноске дрожащей рукой.
– Теневой реликварий, – подтвердил я. – Первый птенец из кладки.
Дуняша судорожно сглотнула. Глаза её заблестели, щёки стали наливаться румянцем. Она тяжело задышала, торопливо смахнула слезу тыльной стороной ладони…
– Двадцать лет… – выдохнула она. – Двадцать лет я мечтала… Хоть одним глазком… А тут…
Она снова уставилась на птенца, не в силах отвести взгляд. Комочек сине-серого пуха лежал в мягком гнезде из шерсти, свернувшись и поджав под себя лапки. Глаза были закрыты, грудка мерно вздымалась.
– Спит, если что, – сказал я. – Для новорождённого это нормальное состояние…
– Знаю-знаю! – перебила она, и голос у неё стал уже увереннее. – После рождения им нужно напитаться силой мира, прежде чем открыть глаза. – Она наклонилась над переноской, почти касаясь её края кончиком носа. – Смотрите! Смотрите, как оперение переливается! Даже во сне! Это признак здорового птенца, сильного! И теневые железы уже формируются, вон, под крылышками темнее…
Она тараторила так быстро, что я едва успевал за её потоком слов. Руки её порхали над переноской, указывая то на одно, то на другое.
– А лапки, лапки какие! Коготки уже твёрдые, видите? Это от хорошей матери, значит, она его правильно грела! И клювик! Бог ты мой, клювик-то!!! Клювик с синим отливом, это редкость даже среди реликвариев!
Дуняша выпрямилась и посмотрела на меня глазами, полными слёз.
– Господин Северский… – дрогнувшим голосом проговорила она. – Я не знаю, как вы это сделали.
Затем снова переключилась на птенца.
– Дуняша тебя вырастит, маленький… – прошептала она. – Дуняша о тебе позаботится. Будешь у меня самым красивым, самым сильным… Никому тебя не отдам!
Птенец во сне шевельнул крылышком, и Дуняша охнула от восторга:
– Видели?! Нет, вы это видели?! Он меня уже чувствует!
А я мысленно усмехнулся. С таким подходом к делу она никогда не заработает много денег. Продать взрослого теневого реликвария можно за целое состояние, а она уже твердит про «никому не отдам».
«И я полностью её понимаю» – подумал я, прокручивая в голове свою давнюю связь с Рухом, и едва заметно улыбнулся.
Я подождал, пока она немного успокоится и перестанет кудахтать над птенцом. Только когда женщина чуть притихла, я произнёс:
– Евдокия Феликсовна, мы договаривались об обмене.
Дуняша замерла с открытым ртом, медленно кивнула и полезла куда-то под прилавок.
– Помню! – твёрдо заявила она, ковыряясь там. – Помню.
Она достала небольшую деревянную шкатулку, обитую изнутри бархатом. Внутри на мягкой подложке лежало яйцо жар-птицы.
Я коснулся скорлупы и через Руну Ощущения пустил внутрь мягкий изучающий импульс. Что ж, внутри всё так же теплилась слабая жизнь. Канал Силы к мозгу, ожидаемо, так и не сформировался.
Он физически не мог сформироваться.
– В карельском ларце отдаю, – заявила женщина. – Крепкий, тепло держит дивно. Ну, разберётесь, вы умный. А птенца… – тихо сказала Дуняша, глядя на яйцо. – Вы берегите его. Вы ведь обещали дать ему жизнь.
– Я держу слово, – спокойно ответил я.
Она посмотрела мне в глаза долгим взглядом, кивнула и осторожно сказала:
– Ну вы это… Не забывайте Дуняшу. Хоть раз придите, покажите, какое чудо расти будет. Я ведь всё равно волноваться буду…