Чтение онлайн

Почему я не слышу их по общему каналу? Почему не горит ни одна иконка? Я не вижу никакой информации — ни на визоре, ни в моем гребаном оверлее.

К черту всё. Я просто кричу:

— Флинн, вниз! Спускайтесь! Спускайтесь! Спускайтесь!

Я и сам пытаюсь последовать своему совету, но «мертвая сестра» не шевелится. Ее суставы заклинило, и внезапно всё повторяется, как в Африке: я застрял в сломанном снаряжении.

Ударная волна настигает меня.

Рев белого шума врывается в мозг, бетонный пол содрогается, раздается раздирающий скрежет — словно рушится стальной мир, и осколки этого мира градом сыплются мне на спину и бьются о шлем.

Мне нужно добраться до лестницы. Я отчаянно хочу туда попасть. Я вкладываю всю силу в правую руку, сражаясь с заклинившим локтевым суставом экзоскелета, заставляя его согнуться, пока не дотягиваюсь до крепления на левой руке. Я срываю его, хватаюсь за следующее. Левая рука свободна, а дальше уже легко расстегнуть все остальные ремни и выкатиться из снаряжения, оставив в нем рюкзак.

Но мои робоноги работают не лучше «мертвой сестры». От них нет никакого толка. Никакой обратной связи.

Плевать.

Я тащу себя по полу на руках. Я ничего не вижу, но мне нужна эта лестница.

К тому времени, как я доползаю до нее, снаружи становится тише. Я чувствую вкус пыли в воздухе. Хватаюсь за дверную раму и подтягиваюсь, принимая сидячее положение. Мои робоноги — мертвый груз, в оверлее по-прежнему ни признака жизни. В общем канале тишина, а экран визора мертв, мертв, мертв. Я должен был бы видеть сквозь него, если вся электроника сгорела, но я не вижу. И почти ничего не слышу. Аудиодатчики не работают.

И тогда я нарушаю главную заповедь полевых операций — я снимаю шлем.

Я всё еще ничего не вижу, но теперь слышу протяжный южный говор Рэнсома:

— Площадка 5, лестница свободна.

Слышу тяжелый топот по меньшей мере двух экзоскелетов, поднимающихся по ступеням.

— Площадка 6, лестница свободна.

— Вам не стоит сюда подниматься!

Я пытаюсь это крикнуть, но мой голос настолько осип, что слова выходят хриплым рычанием, отдающимся от бетона.

— Снаружи только что рванула ебаная ядерная бомба.

— Шелли?! — орет Рэнсом так громко, что, клянусь, еще пара кусков потолка отрывается и падает на пол.

Игнорируя мой совет, он взбегает по лестнице. Он не один. Наконец я вижу мерцание света, сине-белое, как луч светодиодного фонарика, но свет разбит на сотни осколков, словно сияющие куски стекла.

— Черт подери, Шелли! — Это Кендрик, и он в ярости. — Какого хрена у тебя шлем не на голове? Почему ты не в канале? Где, мать твою, твое снаряжение?

Я не могу оторвать взгляда от этих осколков света. Никогда раньше не видел ничего подобного.

— Что это за свет такой странный?

— Что?

— Как вы вообще видите, куда идете, когда свет так раздроблен и рассеян?

Я слышу слабый вздох суставов его «мертвой сестры». По звуку понимаю, что он прямо передо мной, но всё, что я вижу — это безумное сияние, зазубрины и грани.

— Как будто смотришь глазами мухи.

Затем свет вонзается мне прямо в мозг, словно раскаленная игла. Глаза зажмуриваются от агонии, голова дергается назад, ударяясь о дверную раму.

— Сука.

— Ты должен был быть в своем гребаном шлеме!

— Он сломан! Я в нем ничего не вижу и не слышу!

— Что с ним такое? — спрашивает Рэнсом.

Я бы и сам хотел это знать.

— Откуда ты знаешь, что это был ядерный взрыв? — спрашивает Кендрик.

— Я видел огненный шар.

— Ты смотрел на него? Иисусе. — В каждом слоге пульсирует его гнев. — Мне нужно посветить тебе в глаза. Смотри мимо моего плеча и не моргай.

— Я не вижу твоего плеча, блядь.

— Угадай.

Я заставляю себя открыть глаза, и свет возвращается, но на этот раз он не такой яркий.

— Боже милостивый, — бормочет Кендрик. — Ну ты и везучий сукин сын. Думаю, дело в твоем оверлее. Поверхность потрескалась, как разбитое стекло.

Рэнсом говорит:

— Поставишь новые линзы, Шелли. Починят.

— Ага. — Если мир снаружи еще существует. Я откидываюсь на дверную раму и стараюсь об этом не думать. — Как там остальные внизу?

Слышу шелест «костей» Кендрика — он снова встает в полный рост.

— Про Уэйд ты знаешь. В остальном — мелкие травмы, обвалов от взрыва нет. Те парни времен холодной войны знали, как строить бомбоубежища.

Я рассказываю ему о ракете и об истребителях, которые перехватили ее здесь, посреди ничего.

— Те пилоты... если бы их здесь не было, может, она ударила бы по Остину или Сан-Антонио, но они не позволили. Они сбили эту ракету. И она могла бы просто упасть, но нет. Она подорвала заряд. Сэр, она их испарила.

Кендрик секунд двадцать тихо матерится. Затем берет себя в руки.

— Встать сможешь?

— Нет. Ноги сдохли — так же, как шлем и снаряжение.

— ЭМИ, — рычит Кендрик. — Этот взрыв выжег твои схемы. Ты слишком уязвим, черт возьми. Тебе нужна другая конструкция.

— По ощущениям, черепная сеть тоже накрылась.

— Даже если так, толку об этом думать сейчас нет. Тебя нужно раздеть, на случай если на одежде осела радиация.

С бронежилетом, курткой и футболкой проблем не возникает. С брюками они мне помогают.

— Ладно, Рэнсом, — говорит Кендрик. — Тащим его вниз. Бери за другую руку.

— Вы пожалеете, что притащили меня туда, когда придется выносить обратно.

— Справимся.

Они тащат меня через шесть пролетов на Уровень 2, где держат оставшихся террористов. Свет еще горит — маломощные светодиоды создают жизнерадостное подобие дневного света.

— Похоже на гребаную картину Пикассо.

Меня кладут на кафельный пол в душевой. Кто-то включает ледяную воду, которая бьет мне по голове и плечам.

— Бля.

В руку мне тычут пластиковую бутылку. Я хватаю ее.