Чтение онлайн

– Отлично, Наль!
– с сильным восторженным чувством произнес Ричард Окделл.
– Я все-таки очень проголодался. Поехали куда-нибудь, кроме этой харчевни, отметим это обстоятельство.

Глава 17. Крысиный марш

Теперь все было хорошо - причем до такой степени, что вернувшийся с прогулки Ричард Окделл с трудом удерживался от радостных танцев, зато его улыбка казалась неосведомленным людям настолько широкой и счастливой, что они обходили его стороной. Особенно шугались Константин и Северин, а еще Валентин отводил взгляд, словно боясь, что Окделл его сейчас покусает от переизбытка чувств. Но юноша не обращал внимания на это: он был полностью поглощен ликованием и восторгом, поэтому на радостях ушел в библиотеку, чтобы с комфортом искать древнегальтарские книги, и в итоге остался без ужина.

– Разрубленный Змей!
– пожаловался неведомой травмированной зверюге Ричард, выскочив из библиотеки.

Итоги дня: он узнал хорошую весть от Реджинальда, не нашел ни одной гальтарской книжонки, даже самой пыльной и задвннутой в дальний угол полки, и остался голодным. Последнее обстоятельство сейчас казалось обиднее всего, потому что гальтарщины Ричард начитался и в Надоре, будучи ребенком, а вот еды никто не принесет. Уж на что Тварь лояльно отнеслась к пленникам Арамоны, сейчас можно было даже не рассчитывать на ее услуги, и, подумав это, Ричард Окделл тихо рассмеялся. Он отдал бы многое, чтобы не встретиться с лиловоглазым чудищем снова.

Позже, явившись в свою комнату, юноша сел на стол и принялся думать, где бы разжиться хотя бы парочкой сухарей, а потом вспомнил, что они у него есть. Точно! После той злополучной ночи с Тварью и выходцами, когда Арамона оставил без ужина всех унаров, Ричард, Эдвард и Оливер решили проявить чудеса запасливости и прихватить из трапезной лишние кусочки хлеба, дабы отложить на черный день. Ведь кто знает, какие глупости взбредут в голову начальству - стало быть, надо себя обезопасить от подобного, и поэтому взятые с общего стола ломти каждый завернул в чистую бумагу и положил в самое сухое место своей комнаты.

Предвкушая легкий перекус подсохшим хлебом, Ричард открыл свой нехитрый тайник, и был огорошен - рядом с ним гордо восседала огромная серая крыса и беззастенчиво доедала один из ломтей. Вот же зараза, а! Еще и совсем не испугалась, увидев человека, а лишь прекратила двигать челюстями ненадолго, посмотрела на застигшего ее врасплох хозяина хлеба наглыми блестящими глазками, а потом продолжала с аппетитом хрустеть сухариком.

Юноша чувствовал что-то, издали напоминающее неловкость, но и праведный гнев его был велик. Животных обижать - не по-герцогски, но как еще прогнать хвостатую воровку? Схватить за хвост и объяснять правила приличия? Поднять шум, и когда прибегут слуги, пожаловаться на возможное обилие крыс в кладовой? Просто прихлопнуть серую дрянь Книгой Ожидания? Но придется потом объяснять слуге, который придет завтра, откуда в унарской комнате взялся крысиный труп...

Перебрав в голове всевозможные варианты спасения стремительно уменьшавшегося количества своей провизии, Ричард выбрал самое безобидное.

– Уйди!
– строго велел он.

Крыса не послушалась.

Оглядевшись, юноша взял толстенную Книгу Ожидания, которой все равно не пользовался, и попытался осторожно спихнуть нахалку на пол уголком, однако та просто передвинулась, доела ломоть и с радостным хрустом надкусила второй - и последний.

– Экая ты голодная, - вздохнул Ричард.
– Но я тоже голоден, знаешь ли. Не хочешь решить все мирным путем?

Крыса не хотела решать вообще ничего, она голодала явно больше Дикона, поэтому попытка призвать ее к совести с треском провалилась, а когда он, вздохнув, применил силу и надавил на книгу, чтобы животное окончательно поняло его намерение, крыса изрядно обиделась. Подскочив вверх, серо-бурая тварь сделала потрясающий пируэт и вцепилась острыми зубками в руку обидчика, вздумавшего оставить ее голодной. Ричард же от неожиданности заорал, метнулся в сторону, попытавшись шарахнуть повисшую на руке крысу об стену, но вместо этого ударил и без того болевшую руку, заорал вновь, и уже потом кое-как отцепил хвостатую гадину руки - пришлось силой разжимать ей зубы. Бросить сбесившееся животное куда-то на пол - не самая важная задача, но теперь к голоду прибавилась и двойная боль. На ладони и на тыльной стороне остались кровавые отпечатки крысиных зубов, а костяшки пальцев ломило от удара так, словно он их сломал. Но нет, ушиб скоро должен пройти, а вот укус...

После смерти герцога Эгмонта его дети оказались предоставлены сами себе - мать отдалилась от них и занялась религиозным воспитанием примерно через год, как раз когда уехали докучливые рыжие Манрики, а Нэн тяжко захворала. В монашки, что ли, готовила сестер? Ричард не мог знать всех материнских мотивов, но отлично помнил, что весь этот год был для сестер родителями, нянькой, иногда лекарем, лучшим другом и просто братом. Стараниями наладом дышащей Нэн ему не приходилось следить за насморком Дейдри, за частыми приступами надорского недуга у Эдит, но вот с мелкими травмами у Айрис, уже тогда любопытной и лезущей, куда не надо, возни оказалось немало. Останавливать идущую из носа кровь, забинтовывать глубокие порезы, и прочие мелочи, но к счастью Айрис никто не кусал, умная девочка не связывалась с крысами.

А ее не слишком умный брат связался.

Обведя полутемную комнатушку озадаченным взглядом, Дикон печально засмеялся. Ему так и представилось содержание письма, которое он в скорости отправит любимой сестрице:

«Здравствуй, дорогая Айрис! У меня все хорошо и замечательно, только меня взял в оруженосцы Первый маршал и, судя по всему, я скоро потеряю руку. А так все хорошо и я в порядке, правда-правда!»

Потом Ричард догадался представить реакцию матери на известие о том, чьим оруженосцем он стал. Стало еще веселее и одновременно появилось огромное желание повыть на полную луну за окном, как волки из надорского леса и из няниных страшных сказок. Однако, чтобы дожить до реакции матери и сестры на такие замечательные известия, следовало перенести мучительную боль в укушенной руке. Поэтому, чтобы не терять конечность, неплохо бы как-нибудь ее обработать, а лекарей в Лаик, естественно нет. Да и слуги сейчас не услышат, уже ушли спать и видят четвертый сон, как и остальные обитатели старого поместья, один унар Ричард занимается глупостями. Судорожно вздохнув, юноша взял за неимением лучшего ножик для заточки перьев, раскалил в огне лампадки, прижал плоской стороной к месту укуса и заорал.

– Аааааыыыыы!

Легче не стало. Едва отступила боль, пришлось повторить процедуру с другим пронзенным крысиными зубами участком кожи, снова взвыть и прислушаться. Никаких шагов, и вообще ни звука. Дом не любит ходящих по ночам - так сказал слуга в его первую ночь здесь, а как он относится к вопящим в ночи?

– Ыыыыы...
– с губ северянина сорвался уже не крик, а жалобный стон.

Боль, как назло, и не думала отступать, а только усилилась, заставив герцога расплакаться. Он ненавидел несправедливость этого мира: еще вчера ты общаешься с Кэналлийским Вороном, вынуждая его обращаться к тебе, как к равному, а уже сегодня немилосердная жизнь с размаху швыряет тебя в какую-нибудь глубокую яму, где можно бесконечно лежать, шмыгая разбитым носом и зализывая раны.

Поразмыслив, превозмогая лютую боль, Ричард решил, что это происки Абвения Лита, не дающего ему задирать нос слишком высоко. И что наверное это справедливо и заслуженно, только как бы на самом деле без руки не остаться, хорошо, что завтра Фабианов день, а уж в доме Алвы лекари-то найдутся.

Пока юноша занимался развитием собственных голосовых связок, крыса куда-то шустро ретировалась, предоставив последний погрызенный кусочек хлеба его законному владельцу, но аппетит уже пропал. И Ричард со вздохом сел на кровать, пригорюнился, представил, что завтра скажет Рокэ Алва и как вернет своему оруженосцу долг по насмешкам сполна.

Время незаметно текло вперед, унося с собой последние часы пребывания в Лаик, и Ричард, лежа на своей постели, будучи одетым, громко напевал слова из когда-то давно услышанной в Надоре песни, надеясь тем самым облегчить боль или хотя бы забыть о ней на несколько минут. На глаза неизбежно наворачивались слезы, только юноша очень старался.

Я так любил тебя тогда...

Любил тебя я всей душою,

Сгорал от страсти и стыда,

Рыдал от ревности, не скрою...