Чтение онлайн

В его голосе было столько выстраданной боли, что смех оборвался. Олави растерянно повернулся и внимательно посмотрел на говорившего: кто-то за спиной старика делал знаки, указывая на него пальцем.

— Я, во всяком случае, знаю одного крестьянина, — продолжал старик, — который не мог жениться в молодости на любимой девушке. Рук он, правда, на себя не наложил, но жизнь его пошла прахом: дом продал, деньги пропил и всю свою жизнь промытарился, как сапожник из Иерусалима, а забыть ту девушку так и не смог.

Старик умолк.

— Кажется, по сей день ее вспоминает, хоть и стал уже стариком, — заметил тот, который только что делал знаки.

Старик опустил голову и так натянул на глаза шапку, что козырек совсем скрыл его лицо; видно было только, как подергивается обросший щетиной подбородок и дрожит в руке оправленная латунью трубка.

Сплавщики многозначительно переглянулись и ничего не сказали.

— Видно, каждый по себе судит, — заключил наконец почтенного вида сплавщик средних лет.

Сосны на вершине скалы вздохнули, и тихая жалоба снова белкой сбежала по их стволам. Слабый отсвет зари окрасил Девичью скалу. Далеко с луга доносился крик коростели.

— Пора идти! — молвил Олави и поднялся. Сплавщики обернулись к нему, пораженные: «Что это с ним — ведь он говорит таким же дрожащим, глухим голосом, как старик?»

— Ну, ребята! — раздраженно повторил Олави, быстро повернулся и пошел к берегу.

Сплавщики еще раз поглядели ему вслед, погасили костер и побежали его догонять.

Черемуха

— Пока я молод, я хочу жить, пока у меня есть легкие — хочу дышать. Но знаешь ли ты, Черемуха, что такое жизнь?

— Знаю! — ответила девушка, и глаза ее засияли. — Жизнь — это любовь!

— Да, это любовь, молодость, весна, смелость, это судьба, которая сводит одного человека с другим.

— Верно! Как это я сама не додумалась?!

— Думать тут бесполезно. Мы блуждаем, как ветры или звезды небесные, не ведая друг о друге. Мы проходим мимо сотен других, не оглядываясь, пока судьба не столкнет нас лицом к лицу с нашим избранником. И в то же мгновение мы чувствуем, что принадлежим друг другу. Нас тянет друг к другу как магнитом, что бы это ни предвещало — счастье или несчастье.

— У меня было точно такое чувство, а теперь я понимаю это еще отчетливее, — сказала девушка, горячо прижимаясь к юноше. Одно мгновение в твоих объятиях лучше всей моей прежней жизни.

— Ты для меня как весна, как пенящаяся чаша, которая пьянит и заставляет забыть все прошлое. Я хочу опьяняться, хочу забыть в радостях весны свое мучительное лето, мрачную осень и печальную зиму. Я благодарю судьбу, которая свела меня с тобой, потому что нет другой такой, как ты.

— Никого? — радостно и недоверчиво спросила девушка. — Если бы это было так…

— Это так. Каждая капля твоей крови — огонь и любовь! Случайное прикосновение твоего башмачка для меня больше, чем страстные объятия других, твое дыхание — как тайная ласка, и благоухание черемухи, которое исходит от тебя, сводит меня с ума.

— Не говори так… я — ничто, ты — все! Но скажи мне, Олави, все ли люди так счастливы, как мы?

— Нет.

— Почему? Они не умеют?

— Нет, они боятся быть счастливыми. Люди безумны. В те дни, когда их манят любовь и юность, они не расстаются с катехизисом и псалмами. А когда они становятся старыми и кровь у них в жилах холодеет, они, как нищие, оглядываются на свою попусту истраченную молодость и, сознавая, что не могут ее вернуть, навязывают нам катехизис и псалмы.

— Правда?

— Правда. Человек счастлив только в молодости, пока кровь в его жилах бежит как ртуть. Прав тот, кто не боится взять свою долю жизни сполна, кто бесстрашно несется по порогам, пересекает стремнины, кому пена брызжет в лицо.

— А я тоже такая, Олави? Скажи — такая?

— Такая, именно потому ты так хороша и пленительна. Человек прекрасен, когда отдается другому до конца, ни о чем не спрашивает, не ждет ничего в ответ, не думает о возмездии, когда он душой и телом погружается в источник жизни.

— Ты прав, Олави! И знаешь что? — горячо проговорила девушка, но голос ее дрогнул.

— Что?

Не в силах сказать больше ни слова, девушка залилась слезами и спрятала лицо у него на груди, всхлипывая так, что все ее тело содрогалось.

— Что? О чем ты плачешь, моя Черемуха? Девушка продолжала плакать.

— Я и сама не знаю… потому, что я не могу дать тебе столько, сколько хотела бы.

— Но ведь ты дала мне больше, чем я осмеливался желать.

— Это меньше того, что я хотела бы. Почему ты не требуешь от меня большего? Вели мне умереть, и я брошусь в огонь! Или задуши меня…

До этой минуты Олави казалось, что он сидит у огня, наслаждаясь его теплом, что счастье пронизывает его. И вдруг он почувствовал ожог.

— Разве можно так говорить? — испугался он. — Это же безумие!

— Да, безумие, но если бы ты знал, как я люблю тебя! Одно только твое слово — и я брошу дом, отца и мать и, как нищая, пойду за тобой из деревни в деревню.

— И не постыдишься людей?

— Постыжусь?.. Что мне до людей? Разве они знают что-нибудь о любви?

— Черемуха! — сказал Олави укоризненно, поднял лицо девушки и посмотрел ей в глаза. — Разве это было бы хорошо?

— Нет, нет, — снова понурилась девушка. — Но что же мне сделать, чем пожертвовать ради тебя?

Она немного помолчала, потом глаза ее засияли:

— Олави, я придумала. Я срежу волосы, и ты сделаешь из них что-нибудь на память — из волос ведь что-то делают. Ты будешь всегда это носить и не забудешь меня даже тогда, когда полюбишь другую.

— Ах ты моя Черемуха! Не знаю — радоваться мне или плакать, слушая тебя. Ты говоришь это под наваждением весенней ночи. Займется день — и ты будешь думать иначе.

— Нет, никогда!

— Но это же ребячество. Разве тебе нужен какой-то предмет, чтобы помнить, как ты была со мной счастлива?

— Нет.

— А зачем же он мне?

— Прости меня, Олави, я такая глупая. Кроме твоей любви, мне ничего не надо.

— И мне тоже. Я хочу любить, ни о чем не спрашивая, ни о чем не думая.

— Я всю жизнь буду помнить о том счастье, которое ты мне подарил, и сохраню эту тайну до самой смерти. И всю жизнь буду тебя благословлять.

Она приподнялась: