Чтение онлайн

— Я знаю, — я сглатываю. — Но я никогда не прощу себя, если не сделаю этого. Не только ради тебя. Ради себя самой.

Сейбл хмурится, и его взгляд скользит по моим ногам. Он всё понимает.

— С тех пор как твоя сестра сказала мне, что Глим может вести нас к твоей или к моей судьбе, я начал думать, что наши судьбы переплетены. Возможно, этот путь ведет нас к нашему общему концу или к нашему общему началу.

Слабый свет мерцает в глубине его темных глаз. Он тоже это видит. Наше будущее. Надежду.

— Так что да, — говорю я тихим голосом, — я хочу это сделать.

Воздух в пещере холодный и сырой, когда мы выходим на палубу, пропитанный солью и чем-то еще, чему я не могу подобрать названия. На языке чувствуется привкус железа — тот же вкус, что сопровождал утопление Крысы.

Смерть.

Поглощенные расстоянием, стены пещеры больше не видны. Вокруг «Ноктиса» вода черная и неподвижная.

Команда уже собралась и ждет нас. Не построившись в ряд, не соблюдая порядка, а просто сбившись в рыхлый полукруг у грот-мачты. Так же они стояли во время моего Трибунала. Фонари мерно покачиваются над головами, но свет их не уходит далеко. То, что не поглощено темными досками палубы, пожирают тени, окружающие нас — по одной на каждого матроса. Десятки их, гораздо больше, чем я когда-либо видела одновременно.

Даже когда они опускают головы, я вижу, какими осунувшимися они выглядят. Когда я бросаю взгляд на Сейбла, меня поражает, насколько изможденным кажется он сам. Как натянута кожа на его скулах, как глубоко и темно выглядят его глазницы.

Только когда мы достигаем центра палубы, Сейбл отпускает мою руку.

— Экипаж «Ноктиса», — начинает он, обводя взглядом своих людей. — Последние несколько недель мы следовали за Глимом, не зная, станет ли это излечением от нашего проклятия или приведет нас к погибели. Я не принимаю ваше доверие как должное.

Когда он напрягается, я ободряюще киваю ему.

— Сегодня Риса вернет ваши тени пением. Мы сделаем это быстро, — продолжает он, голос его звучит низко и уверенно. — Мы сделаем это по очереди. Вы выполняете приказы и держитесь стойко.

Некоторые матросы согласно кивают, кто-то сглатывает так громко, что мне слышно.

Сейбл поворачивается ко мне, и на мгновение маска капитана спадает, оставляя лишь того мужчину, который так бережно ухаживал за мной несколько минут назад. Того мужчину, чью постель я делила прошлой ночью.

— Вы не подвергнете ее опасности, — приказывает он, не сводя с меня глаз. — Если ваша тень ушла слишком далеко и не хочет возвращаться, уступите место следующему.

Он снова поворачивается к команде.

— Вы почувствуете их боль, — говорит он. — Тени не хотят возвращаться. Они будут сопротивляться. Они будут давить. Они заставят вас задуматься, не легче ли просто позволить им исчезнуть.

У меня пересохло во рту, сердце бьется слишком быстро. Они все смотрят на меня — в их выражениях смешались тревога и надежда. Один из них поджимает губы, у другого сходятся брови, остальные смотрят на меня с тихим напряжением, словно пытаясь измерить, действительно ли я способна на это.

— Позвольте ее голосу повелевать ими, — говорит он наконец. — Позвольте ей вернуть их домой.

Повелевать.

Мой желудок сжимается от его слов. Я так долго держала свой голос под замком, подавляемая инстинктами, стыдом и болью утраты, что забыла, что он когда-то должен был стать оружием. Но это мой шанс использовать его иначе. Использовать, чтобы исцелять, а не причинять вред.

Один из матросов делает шаг вперед.

— А что, если она не справится?

— Она уже спасла одного из нас, — отвечает Сейбл, выпрямляясь. — Вы не смеете проявлять к ней неуважение, сомневаясь в ней. А если сомневаетесь — лучше убирайтесь к черту из очереди.

По рядам команды прокатывается ропот: одни голоса выражают сомнение, другие — ободрение.

Они напуганы.

И правильно делают.

— Да, — голос Найтгласса звучит громче остальных. Когда наши взгляды встречаются, он ободряюще кивает мне. — Она спасла моего сына. Она спасет и меня.

Сейбл делает шаг ко мне, достаточно близко, чтобы я почувствовала свой собственный запах, исходящий от него — смесь соли и дыма.

— Ты можешь прекратить это в любой момент, — шепчет он. — Это твое решение. Но если ты не успеешь, я приму его за тебя.

Он делает паузу и медленно вдыхает, прежде чем что-то вспыхивает в глубине его глаз.

— Ты не умрешь сегодня.

У меня пересыхает в горле, и слова, которые я хотела произнести, застревают.

Сейбл вскидывает подбородок, возвращаясь к голосу капитана.

— Идем по очереди, — произносит он достаточно громко, чтобы услышали даже стоящие в самом конце. — Начнем с самого младшего. По одному. Стоять смирно, не дергаться.

— Мэтч, — его взгляд пригвождает худощавого пирата, по-видимому, второго по возрасту после Ларка. — Ты первый.

Парнишка напрягается, затем делает шаг вперед, сжимая руки в кулаки. Его тень вздымается, неестественно растягиваясь по палубе, тянется ко мне, словно живое существо. Я не отступаю. Напротив, я расставляю ноги шире, твердо упираясь ступнями в доски.

Сейбл делает шаг за мою спину, не касаясь меня, но достаточно близко, чтобы я чувствовала его присутствие. Его незыблемая стойкость — это предупреждение тем, кто наблюдает из темноты.

Жар пробегает по позвоночнику, когда в строю, где-то ближе к концу, появляется Грим. Я обязана справиться.

По одному. Не только ради них — ради себя. Пусть у меня и нет хвоста, но я верну их тени своим голосом, даже если это будет последнее, что я сделаю в своей жизни.

Я медленно вдыхаю и позволяю ярости вести меня. Это чувство настолько плотное, что я ощущаю его в самой глубине своего существа, оно подпитывает то, что пульсирует под грудиной, переплетаясь со страхом и скорбью.

Теперь всё иначе. Раньше эта сила всегда приходила как инстинкт. Как рефлекс, которому я не доверяла и который всплывал на поверхность, лишь когда того требовали обстоятельства. Когда я заставила Крысу перелезть через леера, я не контролировала ситуацию.

Было лишь разрушение.

Теперь же она отзывается мне. Она обрела вес.

Это прямой результат погружения и самоотдачи, того, что я позволяла морской воде впитываться в мою кожу, пока грань между тем, где заканчиваюсь я и начинается она, не стерлась вовсе. Мой голос кажется инструментом, который когда-то был мне чужд, — инструментом, которым я не осмеливалась пользоваться, потому что каждый раз, когда я это делала, мне напоминали о моих пределах, о том, кто я есть. Или, вернее, о том, кем я не являюсь.