Чтение онлайн

Еще догорали последние здания, когда состоялся странный визит Федора Михайловича к Николаю Гавриловичу. В руке у Достоевского была только что найденная им на ручке двери революционная прокламация «Молодая Россия» (автор, как позже выяснилось, московский студент Петр Заичневский). Текст довольно страшный: «Выход из этого гнетущего, страшного положения… один – революция… кровавая и неумолимая… Мы не страшимся ее, хотя и знаем, что прольется река крови, что погибнут, может быть, и невинные жертвы; мы предвидим все это и все-таки приветствуем ее наступление, мы готовы жертвовать лично своими головами, только пришла бы поскорее она, давно желанная!» Позже журнал братьев Достоевских «Время» назвал прокламацию произведением «трех золотушных школьников», которые «напечатали и разбросали глупейший листок, не справившись даже хорошо с иностранными книжками, откудова они все выкрали и бездарно перековеркали».

По словам Достоевского, дальнейшее выглядело так: «Николай Гаврилович, что это такое?» – вынул я прокламацию. Он взял ее как совсем незнакомую ему вещь и прочел… «Ну что же? – спросил он с легкой усмешкой. – Неужели они так глупы и смешны? Неужели нельзя остановить их и прекратить эту мерзость?» Он чрезвычайно веско и внушительно отвечал: «Неужели вы предполагаете, что я солидарен с ними, и думаете, что я мог участвовать в составлении этой бумажки?»

Как рассказывал Николай Чернышевский, дальше речь зашла о пожарах; Федор Михайлович твердо считал: авторы прокламации и поджигатели – люди одного круга:

– Я к вам по важному делу и с горячей просьбой. Вы близко знаете людей, которые сожгли Толкучий рынок, и имеете влияние на них. Прошу вас, удержите их от повторения того что сделано ими.

«Я, – продолжает вспоминать Чернышевский, – слышал, что Достоевский имеет нервы расстроенные до беспорядочности, близкой к умственному расстройству, но не полагал, что его болезнь достигла такого развития, при котором могли бы сочетаться понятия обо мне с представлениями о поджоге Толкучего рынка…

– Хорошо, Федор Михайлович, я исполню ваше желание.

Он схватил меня за руку, тискал ее. Насколько доставало у него силы, произнося задыхающимся от волнения голосом восторженные выражения личной его благодарности мне за то, что я по уважению к нему избавляю Петербург от судьбы быть сожженным, на которую был обречен этот город».

Это была последняя встреча Достоевского с Чернышевским. 7 июля 1862 года Николай Гаврилович был арестован на той самой квартире, куда пришел Федор Михайлович. Hиколая Чернышевского заключили в Петропавловскую крепость, где он пробыл около двух лет. 19 мая 1864 года на Мытнинской площади в Петербурге был совершен обряд «гражданской казни», после чего писателя отправили на каторгу в Сибирь, а потом в Верхоянск – в ссылку. Только в 1883 году, уже после смерти Достоевского, Чернышевский получил разрешение переехать в Астрахань, а потом в Саратов.

Подворье Коневского монастыря

Загородный проспект, 7

Коневский Рождество-Богородичный мужской монастырь расположен на острове в Ладожском озере в 30 километрах от Приозерска. Главная святыня обители – чудотворная Коневская икона Божией Матери, принесенная в XIV веке с Афона.

В 1821 году купцы Николай Козулин и Иван Кувшинников пожертвовали участок земли по Загородному проспекту для устройства монастырского подворья, в церкви которого хранилась копия этой иконы. Во время страшного пожара 1862 года огонь дошел сюда от сгоревшего Апраксина двора. Купцы Гостиного двора, опасаясь, что и их лавки сгорят, умолили духовенство совершить крестный ход с образом Коневской иконы Божией Матери вокруг крупнейшего торгового комплекса на Невском. И что же: внезапно ветер переменился, огонь стал стихать. В память об этом купцы в 1866 году построили подворью существующее и поныне на Загородном проспекте каменное здание.

Штаб-квартира «Народной воли»

переулок Джамбула, 15

15 августа 1879 года к управляющему дома Андреева в Лештуковом (ныне – Джамбула) переулке заглянула молодая интеллигентная пара: он – русоголовый великан, похожий на викинга, она – миниатюрная брюнетка с огромными карими глазами. Осмотрев четырехкомнатную квартиру № 22 на пятом этаже дворового флигеля, господин и дама пожелали ее снять. Из документов, сданных на прописку, следовало: будущие жильцы – отставной учитель Чернышев и жена дворянина Лихарева. Видимо, живут в блудном сожительстве и уже не первый год, смекнул управляющий. Что ж, закон этого не запрещает, а сердцу, как говорят, не прикажешь. Меж тем парочка обзавелась обстановкой, наняла кухарку на Никольском рынке, а вскоре в Лештуковом поселилась и сестра Лихаревой, некая Евгения Побрежская, тоже молодая дама вполне пристойного вида. Ничего необычного в поведении новых жильцов не было: с утра Чернышев уходил на службу, Лихарева шла за покупками или что-то писала, сестра играла на пианино, пела. Бывали и гости – все под тридцать, как и хозяева. Но без шума и пиршественных криков – видно, играли в картишки, что водилось в Петербурге повсеместно. Не знали ни управляющий, ни сам хозяин Андреев, ни местный околоточный, что когда хозяева отпускали кухарку к мужу – сцепщику вагонов, в Лештуков приходили не картежники, а опаснейшие террористы – здесь находилась главная конспиративная квартира Исполнительного комитета (ИК) «Народной воли». К членам ИК Вере Фигнер (она жила по паспорту Лихаревой), Александру Квятковскому («Чернышеву») и агенту ИК, сестре Веры Фигнер Евгении, присоединялись Желябов, Перовская, Колодкевич, Ошанина и еще с десяток представителей народовольческой верхушки.

Квартира № 22 по всем правилам конспирации выбрана была знаменитым «Дворником» – Александром Михайловым, главой разведки и контрразведки террористов: оживленная парадная, окна, видные издалека (в случае провала можно было выставить «знак опасности»), черный и парадный входы в разные дворы. Именно здесь планировались три покушения на Александра II: под Александровском (нынешнее Запорожье), под Москвой и в Зимнем дворце. Меж тем в ноябре 1879 года жандармам удалось расколоть курсистку Богословскую, подружку Евгении Фигнер («Побрежской»). 24 ноября в 5 утра в квартире был проведен обыск. Большую часть бумаг Квятковскому удалось сжечь. Но найдены были динамит, револьверы, прокламации, четыре запала с гремучей ртутью. Среди несожженных бумаг обнаружили и план Зимнего дворца с отметками для Халтурина, который готовился в это время к взрыву.

Отношение Ф. М. Достоевского к народнической и даже народовольческой молодежи было сложным, насилие он не одобрял, но не мог ни признать: «не было у нас, в нашей русской жизни, когда молодежь (как бы предчувствуя, что вся Россия стоит на какой-то окончательной точке, колеблясь над бездной), в большинстве своем огромном была более, как теперь, искреннею, более чистою сердцем, более жаждующею истины и правды, более готовою пожертвовать всем, даже жизнью, за правду и за слово правды».

Первая гимназия

улица Правды, 11

Первая петербургская гимназия на самом деле, по старейшинству – третья. Вначале была основана Вторая (она и сейчас так называется и находится в историческом здании на Казанской улице), затем появилась Третья на Гагаринской улице (рядом с Мухинским училищем).

История учебного заведения на углу Кабинетской и Ивановской (ныне – Правды и Социалистической) восходит к Благородному пансиону при Петербургском университете, своеобразному рабфаку для дворян, где юноши, принадлежавшие к благородному сословию, жили и готовились к поступлению в университет. С 1823 по 1835 год университет находился на углу Звенигородской и Кабинетской улиц, и неподалеку от него выстроили здание для пансиона. В январе 1831 года Благородный пансион был преобразован в Первую гимназию. Почетный первый номер присвоили учебному заведению потому, что принимали сюда в отличие от других столичных гимназий по-прежнему только дворян. В царствование Николая I гимназия была интернатом: даже петербуржцев отпускали к родителям только на выходные. Гувернерами служили исключительно иностранцы – 4 дня гимназисты говорили только по-французски, 3 – по-немецки. Воспитание было спартанское: даже в зимнее время на прогулку во дворе выходили без шинели – в одном мундирчике: побегать, поиграть в городки. По ночам в спальнях дежурили гувернеры: спать разрешалось только на правом боку, если ученик переворачивался, его будили и заставляли принять правильную позу. Выпускники с похвальным аттестатом приобретали классный чин и могли поступать в университет без экзаменов, трое лучших учеников средних классов за казенный счет зачислялись в Лицей. Раз в неделю двое особо отличившихся гимназистов отправлялись в Зимний дворец, где имели счастье играть с наследником престола.

Николай I бывал в Первой гимназии по нескольку раз в году, приходил на уроки. По воспоминаниям выпускника Ивана Можайского, «во время перемены младшие классы выстраивались вдоль всего рекреационного зала во фронт. Государь выходит в зал, становясь перед фронтом, кричит: „Маленькие, ко мне!“ Выбегают вперед и к нему – кто хватает за ноги, кто за руки, некоторые стараются лезть на спину. Он стоит непоколебимо с улыбкой на устах, берет двух самых маленьких к себе на руки, и они целуют ему рукава сюртука, эполеты и воротник. „Ну довольно, дети“, – и пойдет обходить заведение, а мы бежим и кричим „Ура!“. В сенях: „Я доволен, доволен вами“ и к начальству: „Распустить воспитанников на три дня“. Мы подаем шинель, калоши, вырываем на память из султана перышки и провожаем его до подъезда, к коляске. Лошадь трогается, мы кричим „Ура!“ и только теперь замечаем, что улица наша запружена народом, который также кричит „Ура!“ вслед нашему царственному гостю».

В конце 1840-х годов в гимназии была введена строевая подготовка. По рассказу выпускника Петра Гнедича (впоследствии драматурга и режиссера Александринского театра), случилось это так. «Весною пошли воспитанники нашей гимназии в Летний сад с гувернером. Была репетиция майского парада, на Марсовом поле был сам государь, остановились мальчуганы, скачет мимо Николай, показал на одного гимназиста и крикнул адъютанту: „Взять его!“

Тот перекинул мальчишку через седло и умчался. Гувернер приходит в гимназию, говорит „так и так“. Пишут рапорт министру. После долгих соображений написали: „Такой-то ученик арестован за несвоевременное снятие фуражки“. Николай надписал собственноручно: „Не за фуражку, а за то, что стоял как бурлак“. После этого и введена была маршировка, и затрещали в коридорах гимназий барабаны».