Чтение онлайн

– Ты, гляди, на исповеди не открывайся, - учат они своих новичков, неравно потом беды какой не вышло бы: ведь он для того и наручников не надевает.

Вот и поди тут с ними!

А между тем какой-нибудь Аким Рамзя одним своим взглядом, одним своим словом, смело-прямым, хоть и негромко сказанным, сразу повлияет в тысячу раз более и благотворнее, чем всевозможные поучения и предупредительно-нравственные меры - "потому: свой брат, а не начальство", говорят арестанты.

Но, повторяем, Рамзя - очень редкое исключение, и единственно благодаря его влиянию Иван Вересов не сделался негодяем и успел сохранить свои честные начала. Сама судьба как будто послала тут на выручку крепкого человека, Рамзю, а без того быть бы ему невинною жертвою нашей системы общего заключения. Впрочем, и наше одиночное вполне стоит общего, если даже не почище его, хотя, конечно, в другом совершенно роде.

Но об этом после. Настоящая, и без того уже длинная, глава приняла неподходящий к романам характер публицистической заметки. Я вижу, как хмурится лицо иного читателя, и потому спешу принести его благосклонности мое чистосердечное извинение.

XII

В СЛЕДСТВЕННОЙ КАМЕРЕ

Мы в следственной камере. Обстановка известна: это - обстановка любого присутственного места средней руки. Комнаты, оклеенные неопределенного цвета обоями, шкафы с бумагами. Столы с кипами дел и гемороидальными чиновничьими физиономиями, три-четыре солдата в касках и с ружьями, подле темных личностей с Серо-затхлым, болезненным цветом лица, с которыми читатель познакомился уже в "дядином доме"; затем - всякого звания и состояния люди обоих полов и всех возрастов, от воришки и нищенки до элегантнейшего великосветского денди... Тут поэт смело мог бы воскликнуть:

Какая смесь одежд и лиц,

Племен, наречий, состояний!

И все это ждет очереди своего дела, все это притянуто к следствию: иной - как истец, другой - как ответчик, третий - как свидетель: всем есть место, до всех есть дело.

Вводят из передней комнаты мужичонку в арестантском сером костюме. Мужичонко на вид - маленького роста; волосы каштанового цвета, длинные, взбитые в беспорядке; безусое и безбородое лицо добродушно до того, что выражение его переходит даже во что-то детское, беспечное, во что-то бесконечно невинное и светлое.

– Кто таков? - раздается голос следователя.

– Из господских... - робко начинает, озираясь по углам, мужичонко.

– Как зовут, сказывай; какой губернии, уезда какого? - подшептывает ему сзади вольнонаемный писец, стоящий тут для того, чтобы выслушать допрос и после записать показание со слов мужичонки.

– Крестьянин... Калужской губернии, Козельского уезда, Иван Марков, поправляется мужичонко, однако все еще робким голосом.

– Сколько лет? - спрашивает следователь.

– Двадцать три.

– За что взят?

– Милостыньку просил, вашеско благородие.

– По какому виду живешь?

Мужичонко заминается и молчит, уставя в следователя свои глаза, которые при этом вопросе вдруг сделались глупыми, бессмысленными и как бы ровно ничего не понимающими из того, что спрашивают у их обладателя. Вообще видно, что последний вопрос следователя больно ему не по нутру.

– Что ж молчишь-то, или без глаз ходишь?*

______________

* Без паспорта (жарг.).

Мужичонко при этом вопросе вздрагивает и, словно очнувшись от забытья какого-то, встряхивается всем телом.

– Ну, что же? точно? без глаз?

– Есть воля ваша, вашеско благородие!

– На исповеди и у святого причастия бываешь?

– Не, не бываю...

– Почему так?

– На исповедь не ходил, потому - раскаиваться не в чем, значит, коли пашпорта нет.

– Так что ж, что нет?

– Да как же без пашпорта каяться-то? Знамо дело, без пашпорта и каяться нельзя.

– Зачем в Петербург пришел?

– На заработки пришел... А как вышел срок пашпорту, домой собрался, продолжал арестант, немного приободрившись и оправившись от первого смущения. - Двадцать пять рублев денег имел, да на серскасельской машине украли и мешок и деньги, - я там жил, значит... Ну, домой вернуться не с чем - я так и остался...

– И давно без паспорта?

– Поболе года уже... да год по пашпорту жил.

– Женат или холост?

– Женат... жену в деревне оставил.

– Как же она там без тебя живет? поди, чай, избалуется?

– А пусть ее балуется!.. мне же лучше!..

Этот ответ немало изумляет следователя.

– Как так? - спрашивает он. - Да коли она там с другим парнем слукавится?

– Что ж, в этом худа никакого нет. Пущай ее слукавится... по крайности, как ежели домой вернусь, так авось, бог даст, работника лишнего в семью родит - мне же подспорье будет... Это ничего, это хорошо, коли слукавилась.

– Ну, конечно, это твое дело!.. Как же ты без глаз-то больше года прожил? Чем занимался?

– В поденной работе жил... То у того, то у другого хозяина, пока держали, где день, где два, а где и неделю - так вот и жил.

– А милостыню зачем стал просить?

– А вот - летось жил я у хозяина на Обводной канаве; порядимшись было дрова к Берендяке на лесной двор таскать, да заболел я тут. Хозяин не стал держать на фатере; говорит: "Помрешь, пожалуй, а мне с тобой и тягайся тогда! - иди, благо, куда знаешь!.." Ну, я и пошел.

– Куда же пошел-то?

– А в кусты...

– Как в кусты?

– А так, в кусты... за Московскую заставу - там и жил в кустах тех.

– Больной-то?

– Да, нездоровый; так и жил.

– А ночевал-то где?

– А все там же, в кустах... был на мне зипунчик такой в те поры; так вот им-то прикроешься от холоду, и спишь себе.

– А кормился где и как?

– Да есть-то в ту пору оченно мало хотелось мне... Ну, деньжата кое-какие пустяшные были; выйдешь на дорогу - там лавочка была - купишь себе булочку да и кормишься день, а ино и два... А то вот тоже травкой питался...

– Какой травкой?

– А кисленькой... Травка такая есть... щевелек прозывается - ею и питался... Ну, а там ягодка поспевать стала - так ино вот ягодки али бо листиков там разных пощиплешь - ну, и ешь себе...

Мужичонко на минуту приостановился и о чем-то грустно раздумался.

– А потом в здоровье чуточку поправился, - продолжал он, - вышел из кустов, только в силу еще не взошел - работать не мог и места не сыскал себе - по той причине и милостыньку стал просить.

– И долго в кустах ты прожил?