Чтение онлайн

Второй инженер, невысокий, щуплый, с бородкой клинышком и в очках, настороженно вертит головой то в его сторону, то в мою. А Раечка, та просто окаменела от любопытства.

– Вы, значит, тоже там оказались?
– отвечаю я вопросом на вопрос, чтобы только выиграть время и собраться с мыслями.

– Именно. Оказался...
– охотно подтверждает старый инженер.
– И даже кое-что уловил. Уф!.. Они же вас убить могли, зарезать. Это же, повторяю, сущие бандиты. По всем по ним тюрьма плачет, вот что я вам скажу.

– Неужели Марков поселился в таком доме?
– недовольно спрашивает второй инженер.

– А он знал?
– отвечает ему первый сердито.
– Предложили комнату, он и снял. Три дня тихо было, и вот пожалуйста...

– Что ж вы не вступились за меня, Игорь Леонидович?
– улыбаясь, спрашиваю я, придя наконец в себя от удивления.
– Они бы одного вашего голоса испугались. А уж при виде вас, - я трясу разведенными в сторону руками, демонстрируя его мощь, - коленки бы подогнулись.

– Не в моих принципах...
– сердито крутит массивной седой головой Игорь Леонидович.
– Хватило ума прийти, должно хватить, чтобы уйти... Да и по делу вы пришли, я так понял... Чего же мешать... Не струсил, не думайте.

– Игорь Леонидович - герой войны, - замечает второй инженер.
– Одних орденов у него...

– Между прочим, - запальчиво вступает в разговор Раечка, и голос ее даже звенит От волнения, - не все герои войны оказывались героями в мирных буднях. Мы даже как-то поспорили, где было труднее.

– Эх, деточка!
– шумно вздыхает Игорь Леонидович.
– Не была ты в том смертном пекле, слава богу...

– Все равно. Я читала, - упрямо встряхивает головой Раечка.
– Вполне правдивые книги. И знаю, как было страшно. Но морально, - вы понимаете? морально героем сейчас стать труднее, я считаю. Тут ведь сперва самому надо определить, кто же враг, а потом самому себе дать приказ идти в атаку. А кругом люди остаются в стороне, да кое-кто посмеивается и спокойно карьеру делает, а кое-кто тебя же еще и осудит. Просто это все, по-вашему? А если еще семья? Вот у нас такой парень нашелся. Декана на чистую воду решил вывести. Ну, аспирантура ему только улыбнулась из тумана. Ой, что было! И представьте, его друг тоже отказался от аспирантуры, демонстративно. Его даже в партком вызывали.

– Но вы, кажется, не отказались?
– усмехается второй инженер, которого зовут Яков Захарович.

– Нет, - убежденно отвечает Раечка.
– Не отказалась. Я же все-таки больше пользы принесу, если кончу аспирантуру, правда?

– Вы реалистически мыслящий человек, - кивает Яков Захарович и нервно теребит свою бородку.
– В некотором смысле идеальная социологическая конструкция. Из нее только ушло сострадание, исчезло самопожертвование. Осталась лишь борьба за... эдакий, я бы сказал, нравственный релятивизм.

Но Игорю Леонидовичу, кажется, не нравятся рассуждения его приятеля. Он недовольно бурчит:

– Ты, Яша, всегда усложняешь. Уф!.. При чем здесь нравственный релятивизм?

– Ну, нравственное приспособленчество, это тебя больше устроит? отвечает Яков Захарович.

– И тоже неверно. Человек реально смотрит на вещи. Человек рассуждает и взвешивает. Нынче такой век, не рыцарский, не дворянский. И науки...

– Кстати о науках, - перебивает Яков Захарович.
– Один мудрый философ сказал: "Тому, кто не постиг науки добра, всякая другая наука приносит лишь вред". Как сказано, а?

– В каком веке жил твой философ?

– Ну, в шестнадцатом.

– Вот этим действительно все сказано, - задыхаясь, смеется Игорь Леонидович.
– Рыцырский век. Уф!..

– Не идеализируй. Тогда горели костры инквизиции, процветали доносы во имя веры, гонялись за ведьмами и десятилетиями шли войны. Но вот что сказал более поздний гений: "Оставь герою сердце; что же он будет без него? Тиран!"

– А это кто сказал?
– интересуюсь я, пораженный пронзительностью этих слов.

– Это Пушкин.
– И Яков Захарович язвительно добавляет: - Это уже девятнадцатый век, хоть и дворянский, но николаевский. И тогда многие рассуждали и взвешивали.

– Ну-ну, - гудит Игорь Леонидович.
– С тобой спорить опасно. Ты у нас эрудит. И все-таки наш век особый. Добро и сердце надо поверять рассудком. И поворачивается ко мне: - Но что же вы все-таки делали там, у Кости?

Я небрежно машу рукой:

– Он обещал мне продать заграничные джинсы.

– Ну, и продал?

– Нет. Размер не подошел. А вообще классные джинсы. Сначала, правда, собирались деньги отнять. Но потом мы даже подружились, - беспечно сообщаю я.

– Ой, какой ужас!
– всплескивает руками Раечка.

Яков Захарович ядовито замечает:

– Интересно, чему вы учите своих учеников.

– Каких учеников?

– Как так - каких? В школе, конечно.

– Ах, ну да, - спохватываюсь я и улыбаюсь.
– Учу, Яков Захарович, всяким наукам и добру тоже. Только христосиков я из них не делаю. Вторую щеку они вам под удар не подставят...
– И, неожиданно чувствуя, что начинаю сердиться, добавляю: - Но на помощь они придут всегда, не раздумывая и не рассуждая.

На минуту мне вдруг действительно хочется стать учителем, чтобы кого-то всему этому обучить.

– Эх, молодой человек, молодой человек...
– шумно вздыхает Игорь Леонидович и жмурит слезящиеся глаза.
– Знали бы вы, сколько раз я приходил на помощь. Да вот хотя бы в прошлом году. Девочка тут одна пропала. Так я с ног сбился, а ее нашел. Помнишь, Яша? Уверяю вас, гораздо чаще я приходил на помощь, чем приходили мне.

– И вы решили уравнять число?
– ехидно спрашивает Раечка.

– Ничего уже не уравняешь и ничего не изменишь, - качает массивной своей головой Игорь Леонидович и насмешливо смотрит на Раечку.
– Это вот вам еще не поздно уйти из аспирантуры, тоже в знак протеста.

Раечкино лицо становится вдруг злым и некрасивым.

– С какой же это стати?
– вызывающе говорит она.
– Лучше я буду брать пример с вас и ни во что не вмешиваться.

– Ну, нет, нет, - вмешиваюсь я.
– Вы не так все поняли, Раечка. Я же пошутил. Неужели можно всерьез упрекать Игоря Леонидовича...