Чтение онлайн

Вдруг все заговорили о петербургской весне, какая она прекрасная и упоительная в самом своем начале. Все они любили город, в котором жили, в котором проходила их молодость.

— Ах, — произнес один из присутствующих, мечтательный юноша в плохо скроенном фраке, явно сшитом не у самого лучшего портного, — ах, скоро уже наступят и белые ночи, когда можно в полночь гулять по Невскому проспекту, когда небо и вода светятся одинаковым таинственным светом, а в воздухе витает пряный запах незнакомых цветов… А навстречу идет… стройная такая барышня! Настенька!

У всех без исключения молодых людей на лице появилась растроганная улыбка, ведь каждый из них несомненно читал книгу, на которую намекал молодой человек в дешевом фраке, — фантастический роман Достоевского «Белые ночи». Для молодежи это было само собой разумеющимся, даже элегантные братья Лютке делали вид, что знают, о чем идет речь. Даже они считали нужным проявлять интерес к меланхоличным и опасным настроениям, к удивительно восторженному, окрыленному нежностью и скованному безнадежностью восприятию жизни, свойственному оторванным от общества существам, живущим в забытых богом закоулках Петербурга, считающим себя даже не людьми, а какими-то человекоподобными существами. «В эти места как будто не заглядывает то же солнце, которое светит для всех петербургских людей, а заглядывает какое-то другое, новое, как будто нарочно заказанное для этих углов, и светит на все иным, особенным светом. В этих углах, милая Настенька, выживается как будто совсем другая жизнь». Но и в этих углах, или именно в них, с особой остротой ощущается это сладко-горькое, хрупкое, робкое, наполненное нежными соблазнами начало русской весны, во власти которой холодный и тусклый город Санкт-Петербург волшебно преображается, подобно невзрачной, уродливой барышне, которая вдруг за одну ночь расцветает, хорошеет, наливается румянцем. Конечно же, это счастье мимолетно, и оно ускользает, как только пытаешься его удержать.

— Нигде это мучительное весеннее волшебство не описано так живо, как в «Белых ночах», — продолжал мечтатель, который явно не принадлежал к золотой молодежи и наверняка считал себя одним из меланхоличных, болтливых, восторженных, нелепо-трагичных персонажей Достоевского.

— Я, когда читал эту книгу в первый раз, без ума влюбился в Настеньку, — признался Владимир. Его узкое лицо с подвижным ртом и копной темных волос, оттеняемое высоким воротником выходного костюма, казалось особенно нежным и юным и в то же время несколько усталым. — Да, я точно представлял себе, как все произошло и как это было упоительно. Ночью, на набережной канала, где обычно в это время суток не встретишь ни души, мне является Настенька. Сейчас она расскажет мне печальную историю своей юности: про бабушку, с которой она проводит день за днем, приколотая к ней швейными булавками, о прекрасном юноше, который водил ее в театр и клялся в вечной верности, который исчез и возвращения которого она ждет… — Владимир в смятении замолчал.

Один из его юных друзей засмеялся:

— Наш маленький Боб влюблен в Настеньку из Санкт-Петербурга. Он же все еще краснеет, как только на него посмотрит какая-нибудь дама, а уж если она ему улыбнется, он просто готов провалиться сквозь землю от смущения и восторга.

— Вот он и сейчас покраснел от того, что мы об этом говорим, — весело заметил один из братьев Лютке.

— Тебе нравятся петербургские барышни? — нежным, тихим голосом спросил Петр Ильич. — Они лучше фроловских?

Все засмеялись над нелепой мыслью о фроловских барышнях, а один из молодых людей в форме курсанта воскликнул:

— Еще как ему нравятся петербургские барышни! А с одной из них он уже неоднократно появлялся в свете. Она из хорошей семьи, знатной и богатой!

Владимир, покрасневший еще больше, замахал на него руками, чтобы тот замолчал.

— Довольно, довольно! — добавил он гневно, — вы по весне болтливые больно стали!

— Зима еще толком не закончилась, а тут уже совсем майские настроения царят, — произнес Петр Ильич с печальной улыбкой. — Вам так не терпится избавиться от зимы, вы готовы ее тут же забыть, а ведь эта зима была не такой уж плохой… — И он чуть ли не умоляюще посмотрел на Владимира.

— Зима была превосходная, — подтвердил Владимир в ответ, глядя на Петра Ильича.

— Колоссальный сезон, — удовлетворенно констатировал один из братьев Лютке с видом знатока.

— Правда, не обошлось без волнений! — засмеялся Владимир, и Петр Ильич засмеялся вместе с ним.

Вдруг все наперебой заговорили о событиях прошедшего сезона. В некоторых из них приняли участие абсолютно все: к ним относились, например, премьера «Пиковой дамы» в начале декабря, ставшая событием особого значения и имевшая в свете головокружительный успех, постановка «Гамлета» в Михайловском театре, бенефис Люсьена Гюитри с музыкой Чайковского, а также благотворительный концерт Женского патриотического общества, где Петру Ильичу, оказавшемуся на заднем плане, в тени знаменитого дуэта братьев Решке и еще более знаменитой мадам Мельбы, пришлось дирижировать Третьей сюитой перед ничего не смыслящей в музыке и страдающей снобизмом публикой.

На всех этих музыкально-светских торжествах они присутствовали в полном составе, либо по полученным от Петра Ильича бесплатным приглашениям, либо, как в случае братьев Лютке, располагая собственной ложей в театре. Однако только избранный круг, состоящий из самого Владимира и его ближайших друзей, был причастен тому, что происходило за кулисами, то есть был свидетелем приступов бешенства Чайковского, когда, например, по его мнению исключительно из вредности, «Пиковую даму» после тринадцатого представления исключили из репертуара, несмотря на то что зал всегда был переполнен. Петр Ильич, страдающий манией преследования, обвинял самого царя в постигшей его, композитора Чайковского, гнусной несправедливости.

— Царь меня презирает! — кричал побагровевший Петр Ильич, топая ногами, и в глазах его блестели слезы. — Царь всегда меня презирал, и о «Спящей красавице» он отозвался насмешливо. Он вообще русскую музыку презирает. Его величество появляется в театре только на итальянских или французских гастрольных спектаклях. Да, если поет Мельба или Патти, тогда царская ложа не пустует!

Кроме ошеломленного директора Всеволожского эту бунтарскую выходку Петра Ильича пришлось наблюдать Владимиру и нескольким его близким друзьям. Сцена была ужасающая. Светский и музыкальный мир Петербурга и Москвы еще долго обсуждал эту выходку, относя ее к несомненно самым пикантным эпизодам сезона.

Теперь молодой граф Лютке имитировал директора Всеволожского, как тот в панике побежал к графу Воронцову, а граф Воронцов в свою очередь побежал искать совета у графа Оболенского. В итоге граф Воронцов явился к директору Всеволожскому с обнадеживающей новостью: граф Оболенский на последнем балу при дворе завел речь о композиторе Чайковском, причем в самой наивысшей инстанции, и композитор Чайковский может быть совершенно уверен, что его величество преисполнен величайшего интереса ко всем его произведениям. Большие надежды возлагаются на его балет «Щелкунчик», а также на его одноактную оперу «Иоланта». Было высказано мнение, что эти произведения будут гвоздем программы следующего сезона. Затем граф Воронцов в свойственной ему утонченной манере поручил директору Всеволожскому: «Dites-luis qu’on l’appr'ecie 'enormenent. Tous les dimanches on demande `a l’orchestre des airs de son ballet et on a souvent parl'e de la „Pique-dame“ en en faisant un grande 'eloge» [18] . Директор Всеволожский оправдывался и по-отцовски озабоченно говорил о «странном и тяжелом характере» Петра Ильича. «Зачем вы мучаете себя всякими бредовыми идеями, голубчик?» — спрашивал добродушный покровитель.

Молодой граф Лютке очень смешно и очень достоверно имитировал утонченную речь этих знатных господ, и Петр Ильич вместе со всеми присутствующими веселился от души. Однако при упоминании «Щелкунчика» и одноактной оперы Петр Ильич помрачнел.

— Как-то мне не по душе этот заказ дирекции, — сказал он. — Я, исписавшийся старик, являюсь единственным русским композитором, чьи произведения входят в программу оперных театров Москвы и Санкт-Петербурга, где, как правило, исполняют одних иностранцев. Каково же должно быть моим коллегам, которых совсем не исполняют, в то время как я прихожу в бешенство от того, что мою оперу после тринадцати представлений исключают из репертуара! Мне частенько кажется, что они должны меня ненавидеть. Я для них для всех как бельмо на глазу, я им всем мешаю.

Молодые люди бросились категорически ему возражать, особенно Владимир. Нет ничего странного в том, что произведения самого значительного и популярного композитора России включают в репертуар крупных оперных театров. Никого это не удивляет, а кроме того, в музыкальных кругах его любят и ценят за безотказность и безоговорочную готовность помочь коллегам.

Петр Ильич по-прежнему был задумчив и мрачен.

— Это очень мило с вашей стороны, что вы говорите такие приятные вещи, — сказал он, печально склонив голову. — Но мне совершенно точно известно, что многие меня презирают и ненавидят. Они считают, что я стараюсь угодить широкой публике и этим вытесняю более серьезных, глубоких композиторов. — После продолжительного молчания он совсем не к месту добавил: — А теперь я вот еду в Америку. Зачем, собственно?