Чтение онлайн

Петр Ильич не ответил. Он медленно убрал руку с плеча Владимира.

— Но во Фроловском нет барышень, — продолжал Боб, в то время как вальс под его пальцами становился все тише и медленнее.

— Нет, — ответил Петр Ильич хриплым голосом.

— Немецкая кухарка не в моем вкусе, полновата, — смеялся юный Боб.

Через четверть часа они расстались. Разговор между ними не вязался. На прощание Чайковский поцеловал юношу в светлый гладкий лоб.

— Спасибо тебе за все, — произнес он.

— Это я тебя должен благодарить, — ответил Владимир с серьезной улыбкой.

Петр Ильич вдруг почувствовал смертельную усталость, но, несмотря на это, он долго не мог заснуть. У него болела голова. «Мне нужно представить себе что-нибудь успокаивающее, — промелькнуло в его несчастной голове. — Мне нужно представить себе что-нибудь, что принесет покой».

Но он уже знал, что будет себе представлять. Его вот уже несколько вечеров подряд сопровождало одно и то же видение, убаюкивающее и усыпляющее.

Петр Ильич представлял себе, что умирает. Силы покидали его, приближалась бесконечная тьма, слух уже улавливал ее манящий шелест, и во рту он уже ощущал ее сладкий привкус. Каморка, в которой он лежал и умирал, была тесной. Через полуоткрытое оконце в нее проникали косые золотистые лучи солнечного света. Но кто же это сидит у постели? Умирающий не может или не хочет открывать глаза. Однако дорогой облик своего Владимира он различает и вслепую. «Сядь поближе ко мне, дитя мое!» — просит умирающий, немеющие веки и губы которого ласкает тьма. «Я уже совсем близко, — отвечает знакомый и чужой голос Владимира. — Тебе больно, мой дорогой Пьер? Хочешь, я положу компресс тебе на лоб? Тогда ты умрешь быстро и легко».

Петр Ильич, умирающий, отрицательно качает головой. «Нам некуда торопиться, — бормочет он. — Нам так хорошо». «В приемной люди ждут, — говорит Владимир голосом матушки, голосом прелестных незнакомых юношей. — Всякие старые знакомые, например, твоя бывшая жена Антонина, и мадам Дезире Арто-Падилла, которую ты любил, и госпожа фон Мекк, твоя верная подруга, и некий Апухтин. И журналисты тоже пришли. Они все хотят тебя видеть, их там много, и вид у них очень заинтересованный. Они все тебя любят и все-таки как будто радуются твоей смерти». «Я никого принимать не буду, — шепчет охваченный оцепенением Чайковский. — Я умираю. Это торжественный момент, и только ты можешь при этом присутствовать». «Это для меня большая честь», — отвечает с серьезной нежностью Владимир, его толковый любимец. «Когда я умру и буду свободен, — слышит Петр Ильич свой собственный шепот, — тогда, и только тогда, ты можешь пригласить сюда дам и журналистов, и друзей, чтобы дать им понять, что только Владимиру довелось присутствовать при кончине Петра Ильича Чайковского, так сильно он Владимира привечал. Пусть они все это знают, и журналисты, и дамы. Большей чести Петр Ильич ни для кого не мыслит. Меня уже очень скоро не станет. Мне уже кажется, что я как будто падаю, и это так приятно, так упоительно!» «Может быть, тебе все-таки положить на лоб целительный компресс?» — с монотонной нежностью переспрашивает Владимир, изящный хранитель смертного одра. Но Петр Ильич уже заснул.

Сразу же после отъезда Владимира Петр Ильич возненавидел Фроловское — и дом, и сад с цветами, и скамью, и прогулки по полям. Он страстно желал оказаться где-нибудь в другом месте, «где угодно, только не здесь». Эта ненависть росла на протяжении нескольких недель, которые он насильно заставлял себя оставаться во Фроловском. Как ему все это опостылело! Он, казалось, состоял из одного сплошного страдания. Он скучал по Бобу. Где бы он ни был и чем бы ни занимался, везде ему не хватало его смеха, его речи. Каждый день, проведенный без него, был грехом.

К этому прибавились всяческие неприятности. Работа над секстетом продвигалась очень медленно, а почтальон приносил фатальные письма. Все неприятности начались с мелочей: с безобидной, но навязчивой просьбы одной странной особы. Она просила Чайковского стать крестным отцом ее сына, и если он, Петр Ильич, не согласится, то она, навязчивая особа, от разочарования непременно захворает, причем, наверное, смертельно. Неприятности разрастались — от запутанных писем всяческих агентов до досадных недомолвок и разногласий с коллегами — и доросли наконец до самого рокового сообщения, которое поразило Фроловское, как удар молнии.

Госпожа фон Мекк в довольно скупой форме сообщала своему другу, что дела ее плохи, что она разорена и совершенно лишена средств, в результате чего обещанную пожизненную пенсию в размере шести тысяч рублей в год она, к своему большому сожалению, выплачивать не в состоянии.

Какой страшный удар, какой ужасный сюрприз! Петр Ильич был настолько ошеломлен, что некоторое время даже шевельнуться не мог. Великодушная благодетельница расторгла щедрый договор! Источник его самых надежных и удобных доходов неожиданно иссяк! Может быть, ему теперь даже придется что-то выплачивать бывшей своей добродетельнице, ведь если она разорена, то его долг — прийти ей на помощь. Такова была его первая реакция. «Какая серьезная проблема! — размышлял он в растерянности. — Я никоим образом не в состоянии решать что-либо здесь, во Фроловском, которое и без того мне осточертело, где мне и без того все последнее время было так неуютно и где меня застала эта злосчастная новость. Я здесь не останусь. Уеду куда-нибудь, хочу быть где угодно, лучше всего нигде, но только не здесь…»

Он уехал в Тифлис. Его туда приглашали друзья, и вообще он любил этот город у подножья Кавказских гор с видом на плодородную желтую долину, с лабиринтом старинных восточных улочек, зажатых между рекой Курой и горными склонами. Здесь объединялись и сливались друг с другом многочисленные народности Востока. По узким, наполненным тысячами запахов и тысячами различных звуков улочкам прогуливались рука об руку высокорослые, красивые грузины с надменными миндалевидными глазами и смуглой золотистой кожей, степенные, деловитые евреи в кафтанах, с бородой и в пейсах, расторопные широконосые армяне с хитрыми лицами, персы, турки и туркмены. Петр Ильич остановился в русском правительственном квартале с широкими улицами, построенном в колониальном стиле на возвышении, где чище воздух. Он любил бродить в татаро-монгольской суете восточных улочек, базаров и дворов.

— Я люблю эти улочки не меньше парижских бульваров, — рассказывал он директору Тифлисской оперы, композитору Ипполитову-Иванову, у которого гостил. — Мне однажды в Гамбурге один господин сказал, что я азиат, и в этом есть доля правды, по крайней мере большая доля правды, чем в утверждениях маэстро Брамса, что я француз. Моя любовь простирается от Сены до Куры, от Гранд-опера до непроходимого, звенящего и гремящего гула этих улочек. Я обожаю здешние запахи, все эти таинственные травы. Мне нравится близость Персии…

Ответ на трагическое письмо госпожи фон Мекк Петр Ильич отправил из Тифлиса. Это было пространное послание, начинающееся словами:

Письмо продолжалось в том же участливом тоне. Петр Ильич, отвлеченный и ободренный экзотическими впечатлениями от города Тифлиса, сумел не только найти добрые слова сочувствия для находящейся в затруднительной ситуации подруги Надежды, но и выразить свою глубокую благодарность за все, что она успела за долгие годы для него сделать. При этом он ни словом даже не намекнул на то, что готов вернуть хотя бы часть полученных денег. Такое предложение, говорил он сам себе, его подруга непременно посчитала бы бестактным и совершенно неуместным. Возможно, она, несмотря на это, даже согласилась бы принять его, только чтобы не обидеть Петра Ильича, и тогда «неожиданное сокращение бюджета» действительно приняло бы серьезные, почти катастрофические размеры. В целом Петр Ильич остался очень доволен своим длинным, трогательным и умело сформулированным письмом.