Чтение онлайн

Несколько дней спустя заботливые друзья рассказали ему, как в действительности обстояли дела у Надежды. Она никоим образом не разорилась, не понесла никаких убытков, и материальное положение ее по-прежнему было блестящим. В общем, таинственная подруга ему солгала, написав о своем разорении. Ей просто больше не хотелось выплачивать пособие, ей это по какой-то причине стало в тягость. И вот она нашла первое попавшееся, нелепое, белыми нитками шитое оправдание, лживость которого не могла не стать очевидной, причем очень скоро. Но это ее не волновало. Она самым циничным образом позволила себе грубо оскорбить Петра Ильича, совершенно открыто надругаться над ним. Было абсолютно ясно, что добрый друг Петр Ильич ее больше не интересует.

Если письмо госпожи фон Мекк испугало и парализовало Петра Ильича, то известие о наглом обмане скорее огорчило его и даже разгневало. Еще никогда с ним так отвратительно не обходились. Хотя в его долгой и трудной жизни было немало обид, эта, несомненно, была самой отвратительной из всех. Ему ничего не оставалось, как упасть на постель и горько заплакать.

Его предал самый надежный человек, «лучший друг» оскорбил его, плюнул ему в душу. Значит, этот человек никогда и не был «лучшим другом». Какая ужасающая мысль! Родство душ оказалось иллюзией! Чистосердечная и бескорыстная благотворительность, спасшая его от смерти и столько лет подряд скрашивавшая его существование, оказалась мимолетным капризом богатой матроны. Надежда утверждала, что любит Петра Ильича и восхищается им, и он принял ее слова всерьез! Какое глупое и печальное заблуждение! Никогда госпожа фон Мекк его не любила, и теперь это совершенно очевидно. Наверное, она уже все последние годы только нехотя выплачивала ему пособие. Она, несомненно, насмехалась над ним, когда он так доверчиво и наивно принимал ее щедрые подаяния. Она сидела в своем пригородном дворце, бессердечная, неврастеничная старуха, и насмехалась над глупым Чайковским, принимающим ее лживые подачки. Ах, если бы он только мог вернуть ей все эти деньги! Но об этом, разумеется, и речи быть не могло: тогда бы он точно дошел до полной нищеты, ему пришлось бы заложить рояль и ковер, сдать шубу и часы в ломбард. С часами, с талисманом, с самой прекрасной вещью, расставаться не хотелось, несмотря на все обрушившиеся на него бедствия.

Как же долго она водила его за нос! С каким благоговейным смирением он отвел глаза, когда ему указали на нее в опере, — его послушный взгляд только на мгновение коснулся ее, как будто она была какой-то сказочной феей, способной раствориться в серебряном тумане. А на самом деле она оказалась ведьмой, и сердце ее было таким же черствым, как и ее костлявое тело. Нужно было сначала хорошенько на нее поглазеть, а потом встряхнуть ее как следует. Она бы пронзительно заверещала и замахнулась бы своей клюкой, чертова старуха!

«Эх, Надежда, Надежда! — со слезами думал композитор, для которого прекрасный город Тифлис вдруг потерял все свое обаяние. — Почему ты так со мной обошлась?! Ты была для меня не только родственной душой, которой я мог довериться во всем, с которой я всем делился, ты была мне самой настоящей супругой, я полагался на тебя, как на верную жену. И вот теперь ты меня предала и подвела и так подло выставила меня на посмешище! Злорадный смех — вот все, что осталось от нашего духовного родства. Тебе удалось все сотворенные тобой благодеяния превратить в унизительную подачку. Зачем? Ах, Надежда, я ломаю себе голову над тем, что заставило тебя так со мной поступить. Может быть, недобрые люди на меня наклеветали? Или тебя возмутил какой-то из моих поступков? Но раз ты утверждала, что любишь мою музыку, ты должна была понимать и мою жизнь, непростую и далеко не беззаботную жизнь, поверь мне! Может быть, тебя возмутило то, что я добровольно не отказался от пособия, хотя мои доходы в последнее время выросли? Но без пособия я бы не смог обойтись, мне стольким людям приходилось делать подарки! Владимир и брат Модест рассчитывают на мою поддержку, и на проживание уходит много денег. Недавно во Флоренции я снова попал в затруднительное положение. Как же я мог отказаться от шести тысяч рублей? Непостижимая госпожа фон Мекк, зачем ты мучаешь нас обоих? Разве мало страданий и без того уже выпало на нашу долю?»

Слезы его немного поутихли, и он начал размышлять о том, как вести себя в дальнейшем. «Я буду ей писать, как будто ничего не произошло, — решил он после долгих раздумий. — Я не буду брать во внимание то, что она меня так нагло и жестоко обманула. Я буду писать ей безобидные письма, и это будет самым благородным и мудрым выходом из положения. Может быть, мне удастся таким образом смягчить все уродство этой мучительной ситуации. Не могу же я прервать многолетнюю переписку в тот момент, когда мне перестали выплачивать деньги, — это было бы уж очень вульгарно, уж очень постыдно».

Скрепя сердце Петр Ильич написал госпоже фон Мекк еще одно письмо безобидного стиля и безразличного содержания. Госпожа фон Мекк на него не ответила. Тогда он пошел на риск и написал ей в третий раз. Неверная подруга и на этот раз не ответила. На его дипломатические попытки смягчить неловкость ситуации она отвечала тупым, необъяснимым молчанием.

Значит, все было кончено. Она сама вынуждала его считать ее своим врагом после того, как перестала присылать ему деньги. Своим зловещим молчанием она навязывала ему тривиальную роль неблагодарного, и это было эпилогом их дружбы, продолжавшейся тринадцать лет. «Чувствую себя, как брошенный сутенер!» — с отвращением думал Петр Ильич. Какой жалкий финал!

А когда было по-другому? Конец любых отношений всегда был жалким и банальным. Почему воспоминание о госпоже фон Мекк должно быть слаще, чем об Антонине или Дезире? От всего остается привкус горечи, как от горького зелья.

«Но на этот раз я был как никогда полон надежды и веры. Именно поэтому далекий Всевышний хотел доказать мне, что нет на свете ничего, на что я мог бы полностью положиться. Ему несомненно удалось мне это очень убедительно доказать. Он может быть собой доволен, этот жестокий Бог. Он не смеется надо мной, Он не плачет. Он безучастно смотрит на мою растерянность, на мое полное поражение, на мой позор. Он справедлив и поэтому выжидает. Чего Он от меня хочет? Зачем Он так меня пытает? Чего Ты от меня хочешь, о Непостижимый?

Удары, которые Он мне наносит, очень болезненны. Положив моему духовному родству такой банальный и недобрый конец, Он глубоко меня унизил. Но я не хочу этому удивляться и тем более возмущаться. За всем этим должен быть скрыт особый, несомненно глубокий смысл, которого мне пока не понять. Я ощущаю это в глубине своего разбитого сердца, которое с каждым нанесенным ему ударом становится все чувствительнее: меня хотят сломать, меня хотят к чему-то подготовить — но к чему же, к чему? К какому последнему испытанию, о Недосягаемый? К какому последнему приключению, о Таинственный?»

Прекрасный и любимый город Тифлис на реке Куре торжественно принимал дорогого гостя, композитора Чайковского. До этого Петру Ильичу всего один раз в жизни оказывали такой почетный прием. В Тифлисе его принимали столь же искренне восторженно, как и во время его первого пребывания в Праге. Тогда его чествовал славянский народ, считавший себя угнетенным и захваченный энтузиазмом протеста. Он чествовал русского композитора как представителя великой родственной державы. А сегодня кавказская столица, столица Грузии, по-восточному обворожительные улочки которой он любил не меньше парижских бульваров, дарила ему то долгожданное признание, которого он никогда не видел ни в Москве, ни в Санкт-Петербурге.

Большой концерт произведений Чайковского 20 октября 1890 года, организованный тифлисским отделением Российского музыкального общества, завершился бурными овациями в адрес композитора. После концерта в Доме артиста был банкет, столы ломились от изобилия угощений, все много ели, пили и говорили. Красивым речам и тостам не было конца. Не успевал один оратор сесть, как тут же поднимался с места следующий и, слегка покачиваясь, немного заплетающимся языком восхвалял талант, доброту и благородство дорогого брата Петра Ильича. Банкет удался на славу, пировали до самого утра. Молодежь украсила седую голову Петра Ильича венком из живых цветов. Над побагровевшим лбом его красовалась огромная роза. Его фрачная бабочка развязалась, пуговица на накрахмаленной манишке расстегнулась, с длинной сигареты, торчащей изо рта, на шелковые лацканы фрака падал пепел. Так он восседал в увешанном гирляндами цветов кресле в окружении шумной, поющей и веселящейся толпы, немного разомлевший, немного смущенный и немного растерянный от собственного успеха.

В то время как какой-то восточный господин в своей запутанной речи восхвалял великого композитора, сам Петр Ильич с трудом пытался собраться с мыслями. «Все, конечно, очень лестно, — размышлял он, — но, к сожалению, у меня от этого голова разболелась. Как же мне завтра будет плохо! Нужно соды принять, как только приеду домой. Это же безумие, так много пить! Вот бы видела меня сейчас моя неверная подруга. Именно теперь, когда она меня так подло предала, меня чествуют с цветами, венками, похвальными речами и тостами. Как в сказке „Тысячи и одной ночи“. За что мне такая слава и такое роскошное чествование? За то, что я умею превращать свои страдания и унижения в музыку. Да, Надежда, этой тайной я владею, в этом я знаю толк, я могу превратить в музыку абсолютно все. Это простая алхимия, своего рода фокус, это совсем не сложно и очень забавно. И все те неприятности, которые ты мне причинила, я тоже превращу в мелодии, и ты еще услышишь, как прелестно они зазвучат! Они принесут мне новую славу, меня снова одарят венками и будут чествовать как великого композитора. Мне ничто и никто в жизни не угрожает, потому что я владею этой тайной… Но сейчас я себя как-то не очень хорошо чувствую. Наверное, я выгляжу нелепо с венком на голове, и фрак у меня весь в пятнах от вина и пепла… Очень липкая смесь…»