Чтение онлайн

«Отрада», сказал он.

Я медленно взял стакан. Посмотрел в него и клянусь, что мог видеть там искры света, как звёзды в ночи.

Я поднёс стакан к губам и отхлебнул.

— И?

Что?

— О… Боже, мужик, каким на вкус оно было?

На вкус божественно, честное слово. Как будто небеса плескались у меня во рту.

Теперь, когда существование метода Олмстаффа стало достоянием общественности, наверное, настало время осветить краткую историю процедуры. То, что сам метод до сих пор вне закона, и даже одно описание действительного ритуала является уголовно наказуемым преступлением, должно убедить нас в необходимости более тщательного пересмотра моральных проблем, извлекаемых им на свет.

О брате Олмстаффе нужно сказать немного сверх биографии, предложенной профессором Т. П. Лехнером в его знаменитой, крайне редко встречаемой «Священной ране» (Cargo Press, 1967). Вот краткий набросок фактов: Олмстафф рождается в бедной крестьянской семье в Ланкашире, Англия, 1455; он последний и самый слабый из девятерых детей; он родился немым; отец велит ему присоединиться к местному тайному ордену назареян в нежном возрасте семи лет. Подобно многим, ушедшим в монастырь в то время, последующая история Олмстаффа канула в скрытые кельи, пыль и неторопливый колокольный гул. Лехнер датирует его смерть 1487 годом, расходясь с более поздними трудами, приводящими свидетельства жизни Олмстаффа ещё в 1524 году (заинтересовавшихся отправляю за детальным рассмотрением «биографического вопроса» к моим «Ослепшим солнечным часам», публиковавшимся в «Items of Moral Philosophy» за апрель 1995-го). Здесь только отметим, что Лехнер был лично заинтересован в приписывании Олмстаффу ранней смерти и указании на (предположительно) любопытное состояние тела.

Из трёх сохранившихся манускриптов, отводимых руке Олмстаффа, два можно оставить без внимания ввиду того, что один из них является добросовестной копией платоновского «Государства», а второй — прекрасным освещением «О хронологических аспектах жизнедеятельности некоторых насекомых» Эгберга. Очевидно, платоновские философствования трогали монахов менее, чем жизненный цикл слепней интересовал иных наблюдателей.

Только после открытия третьего манускрипта в 1959 году мир по-настоящему уделил внимание исследованиям «безъязыкого монаха из Барнстропа». То, как этот латинский текст нашёл путь из захолустной ланкастерской деревушки в заброшенную библиотеку домохозяйства в Дюссельдорфе, по-прежнему нуждается в подробном картографировании. Здесь же он был обнаружен антикваром сэром Джоном Босли, опубликовавшим свой английский перевод в 1962 году — году своей кончины. Это совпадение года перевода и смерти нельзя упускать из виду.

Босли назвал перевод «Отворены покои ночи» — как дань поэтическому характеру латинского оригинала Олмстаффа. Несмотря на это, будучи в высшей мере академической по сути, работа вызвала интерес только среди его собратьев-учёных. Общественное же воображение всколыхнулось позже, когда к манускрипту привлёк внимание Лехнер.

Ко всему нашему академическому неприятию поверхностной популяризации профессора Лехнера и, более того, подозрению его в декадентском стиле жизни (известный наркореципиент, сподвижник Тимоти Лири, поборник кислотных тестов), мы вынуждены признать, что если бы не его смерть, метод Олмстаффа (как он стал известен) всё ещё оставался бы в зоне неведомого.

Многие заявляли о том, что видели публичное выступление Лехнера в 1974-м, где он представил ритуал Олмстаффа; только некоторые действительно могли быть там. Никто из них не мог остаться непреображённым увиденным.

Чтобы сказать, что моё присутствие в той аудитории было удачей, нужно чрезмерно расширить значение этого слова. Я ездил в то время с коротким университетским турне по Америке со второй своей книгой «Моральность и смерть в эпоху массовых уничтожений», и оказался на одной сцене с харизматическим профессором. Я не имел представления о его работе, но мы быстро поняли, что находимся по одну сторону против остальных участников дискуссии. Разделяемая нами позиция состояла в том, чтобы заставить самоустраниться легитимные предприятия, курировавшие открытие и распространение ядерной бомбы. Одним из наших оппонентов был епископ римско-католической веры, так что можете представить жёсткость аргументов. Этот епископ (я буду воздерживаться от упоминания его имени) прочёл «Священную рану» Лехнера и насмехался над еретическими утверждениями этой книги. То, что Лехнер называл книгу религиозным текстом, «созданным братом именно вашей церкви» и плодом доброй и щедрой божьей воли, очевидно, ударило по обнажённым епископским нервам, поскольку тот (к своему вечному стыду, несомненно) призвал его к предоставлению доказательств «дьявольского таинства».

Тогда Лехнер на минуту замер, как бы черпая силы. Он сказал епископу, что проведение ритуала займёт примерно пятнадцать минут, и он не хотел бы докучать аудитории в течение столь продолжительного времени. Однако епископ настаивал, прибегнув к неофициальному опросу аудитории. Подсчёт был окончен, и, вполне возможно, моя собственная поднятая рука склонила чашу весов. Кто знает?

— Что ж, очень хорошо, — совершенно спокойно сказал Лехнер.

Он закрыл глаза и стал бормотать себе под нос какие-то латинские фразы. Я сидел через два места, и мог только уловить слово там — слово сям. Моя латынь была и близко не такой, как сейчас. Также ему часто приходилось поднимать руки, чтобы сделать какие-то сложные пассы в воздухе. В одном месте — где-то на пятой минуте — он прикоснулся левой рукой к области сердца. Чуть позже — топнул правой ногой. На протяжении этих движений он не переставал нашёптывать латинский текст. Аудитория начала было смеяться, но вскоре устала. Только епископу мог быть слышен звук бормотания.

Я взглянул на карманные часы, когда Лехнер начал ритуал, и по прошествии тринадцати минут я ощутимо напрягся. Даже епископ погрузился в тишину, когда истекла последняя минута. Кто-то в аудитории уронил блокнот, и по залу разнеслось эхо, заставив меня подпрыгнуть на своём месте. Но пятнадцать минут прошли и ушли, а Лехнер продолжал себе бормотать, и я вздохнул и даже слегка улыбнулся, когда Лехнер открыл наконец глаза и улыбнулся, оглянувшись прямо на меня.

Епископ гоготнул в последний раз и отпустил очередную уничижительную ремарку.

Лехнер закрыл глаза, позволил голове мягко упасть на плечо, потом — на грудь. Он казался абсолютно расслабленным, и в аудитории стали громко переговариваться. Некоторые особо буйные студенты даже стали свистать и требовать деньги назад.

Епископ поднялся с места и теперь хлопал Лехнера по спине, называя его лжецом и даже лжепророком. Профессор под действием силы шлепка стал нагибаться вперёд до тех пор, пока его голова не обрела опору. От контакта с его лбом грохнулся об пол и разлетелся стакан с водой.

Аудиторию снова накрыла тишина, ещё более глубокая, чем прежде.

Кто-то засмеялся, но осёкся, когда епископ столкнул голову Лехнера со стола. Глаза его были закрыты, губы по-прежнему застыли в блаженной улыбке. Конечно же, я, как и епископ, заподозрил затянувшуюся бесцельную шутку или наступление наркотического ступора. Я подошёл, чтобы образумить Лехнера от потери веса наших аргументов, но ни одно моё слово не могло поднять его. Я стал энергично трясти его, но всё безрезультатно.

Я потребовал срочно вызвать скорую, и это заявление вызвало небольшой переполох в зале. Несколько студентов пробивались к сцене, ещё больше спешили выбраться наружу; подавляющее же большинство было пригвождено к сиденьям, будто отражая участь Лехнера.

В это время епископ понемногу отодвигался и крестился, будто в страхе перед последствиями.

Возможно, он уже думал о своей собственной вине.

СМИ не спешили поднимать эту историю, и передышка позволила мне найти копию книги Лехнера «Священная рана» в альтернативной книжной лавке на Хайт-Эшбери. Я всё ещё находился под гнетущим впечатлением от странной смерти профессора, особенно когда через три дня история, наконец-то, попала в местную прессу. Возвращаясь домой, я провёл несколько напряжённых минут на таможне; было такое ощущение, что работу я провожу в Британию контрабандой.

Книга никогда не была опубликована в этой стране, и никогда не будет. Конечно, предпринимательская братия быстро состряпала пиратское издание, за которое, по слухам, заламывались красивенькие цены на чёрном рынке. Моё издание было одним из немногих легальных.

Я был предрасположен к непредвзятому суждению о её содержимом, но по определённым причинам я спрятал тонкий томик внутри своего наградного первого издания «De Humanis Corporis Fabrica» Везалия. Там он и оставался две недели непрочитанным, пока странная история об американском профессоре, «убившем себя словами», фигурировала в новостных лентах. Сообщаемые скудные подробности говорили только о замешательстве врачей по поводу установления точной причины смерти Лехнера.