Чтение онлайн

Вашу голубую кашемировую шаль, ни на пирожные; и то и другое кажется мне вполне естественным; и кокетство и гурманство могут вызывать у меня уважение, но тогда лишь, когда в них признаются со всей искренностью. Зачем же Вы, стремясь слыть значительной персоною, а не просто светской дамой, пестуете в себе такие недостатки? Почему Вы никогда не бываете со мной искренни? Ответьте, к примеру: хотите Вы или не хотите пойти со мною в будущий вторник в Музей? Если не хотите, если это почему-либо неприятно Вам или беспокойно, Вы получите Ваш этрусский камень во вторник вечером в маленькой коробочке через нарочного. Кокетство, составляющее неотъемлемую часть натуры Вашей, делает Вас довольно забавною. Вы упрекаете меня в легкомыслии, но если бы я не был или не казался столь легкомысленным, Вы давно уже вывели бы меня из терпения. Зачем берут зонтик? Да затем, что идет дождь. Вопреки Вашему желанию* госпожа де М<онтихо> приедет в Париж. Она собирается покупать приданое для дочери, которая весной выходит замуж \ и на случай неожиданного революционного взрыва все дела с приданым, а может быть и сама свадьба, предполагаются в Париже. Жених мне неизвестен; с помощью разных ухищрений мне удалось посодействовать отставке прежнего, который не нравился мне решительно, хотя, по многочисленным отзывам, был в высшей степени незауряден. ^осту он был невысокого, но при этом его щупленькое тельце умещало.в себе пять или шесть титулов. Акция сия свидетельствует о моем исправлении. Прежде смешное в людях меня забавляло, а нын-.че я хотел бы избавить от насмешек почти всех. Словом, я сделался человечнее и когда я вновь увидел бои быков в Мадриде, я не испытал уже того жгучего удовольствия, какое испытывал десять лет назад; к тому же любые страдания внушают мне ужас, а с некоторых пор я стал верить даже в страдания моральные. Так что теперь всеми силами я стараюсь забыть мое подлинное «я». Вот Вам в нескольких словах отчет о моем самоусовершенствовании.

Академиком я хотел бы стать вовсе не из vanagloria 42*! На днях я выставлю свою кандидатуру42 и получу уйму черных шаров. Надеюсь, мне достанет твердости и силы для того, чтобы верно воспринять это и выстоять. А если холера разразится'вдруг снова, я, быть может, и доберусь до кресла. Нет-нет, vanagloria я отнюдь не страдаю. Возможно, я воспринимаю вещи чересчур позитивно, но я был escarmentado43* за слишком романтичное восприятие жизни. Впрочем, поверьте, Вам никогда не узнать до конца ни всех достоинств моих, ни всех недостатков. Всю жизнь меня хвалили за добродетели, которыми я не обладал, и поносили за чужие пороки. А теперь я пытаюсь представить себе, как Вы проводите вечера в обществе Ваших братьев. Прощайте.

34

Воскресенье у 18 декабря 1842

Нет сомнений, что у Вас были педагоги по немецкому и греческому, однако ж очевидно, что логике Вас не учил никто. Ну, в самом деле, кто так рассуждает! Взять хотя бы Ваши слова о том, что Вы не желаете меня видеть, ибо всякий раз боитесь, что это в последний раз и пр. А потому письмо Ваше я считаю недействительным. Из него я лишь понял, что Вы приготовили мне в подарок носовой платок. Пришлите его или прикажите получить из собственных Ваших рук, что было бы куда приятнее. Я не люблю сюрпризов, о которых мне сообщают заранее, ибо представляю их себе много лучше, чем они потом оказываются. Поверьте, нам стоит пойти в Музей вместе; если Вам будет со мною скучно, все станет на свои места, и я не потащу Вас туда больше, если же нет, кто нам мешает время от времени видеться? Покуда Вы не представите мне сколько-нибудь убедительную причину, я не устану допытываться, что же Вас так раздражает. Я ответил бы тотчас же, но потерял Ваше письмо, а мне хотелось его перечесть. Я перерыл весь стол, снова при вел его в порядок — притом это дело вовсе не шуточное — и наконец, предав огню несколько стопок старых бумаг, только собиравших пыль, начал уже думать, что Ваше письмо исчезло под действием какого-то колдовства. Нашел я его только что в томе Ксенофонта, куда оно забралось совершенно непонятным образом, и с упоением перечел. Решительно Вам пора избавляться от глубочайшего почтения, о каком Вы поминаете порой, изливая на меня поток sinrazones *; но я извиню Вас, если мы скоро увидимся,—ведь в жизни Вы куда милее, чем в письмах,

Я хвораю вовсю и кашляю так, что камни трещат, тем не менее в понедельник вечером я намерен послушать мадемуазель Рашель, которая в присутствии шести великих людей прочтет отрывки из «Федры» \ Она может решить, что я кашляю нарочно, ей в пику. Напишите мне поскорее. Скучаю я убийственно, и Вы совершите акт милосердия, сказан что-нибудь приятное, как Вы умеете кое-когда это делать.

35

Париж, воскресенье вечером Декабрь (1842}

Ваше письмо ничуть меня не удивило — я был к нему готов. Я знаю Вас уже довольно и ничуть не сомневаюсь, что, коль скоро в Вашей головке появляется какая-либо светлая мысль, Вы тотчас раскаиваетесь и стараетесь поскорее о ней забыть. Впрочем, Вы бесподобно умеете золотить самые горькие пилюли — в этом я отказать Вам не могу. И, уступая место сильнейшему, сдаюсь перед героическим Вашим решением пе ходить более в Музей \ Я совершеныейше уверен, что Вы не слушаетесь ничьих советов, однако ж надеюсь, не далее как через месяц Вы тчесе тесь ко мне благосклонней. Наверное., Вы правы. Одна испанская поговорка гласит: «Entre santa у sank» pared de cal у canto» А Вы все сравниваете меня с дьяволом., Во вторник вечером я обратил внимание на то, что совсем почти не думаю о своих книгах, а все больше о сапожках, да о перчатках Ваших. Но что бы Вы ни говорили, с присущим Вам дьявольским кокетством, мне не верится, будто Вы боитесь потерять голову в Музее, как то бывало прежде. По совести говоря, вот что я о Вас думаю и как расцениваю Ваш отказ: кокетство Ваше должно иметь, пусть неясную, расплывчатую, но цель, и цель эта — я. Однако подбираться к пей слишком близко Ва^не хочется, ибо если Вы не сумеете ее поразить, тщеславие Ваше сильно пострадает, к тому же, приглядевшись, Вы можете решить, что прицеливаться совсем не стоит,— ну, разве я не прав? В прошлый раз я собирался у Вас спросить, когда мы увидимся снова и, быть может, если бы я настоял, Вы назвали бы день; но потом я подумал, что. согласившись на словах, в письме Вм можете отказать мне, а я буду страдать и возмущаться.

Я всегда бываю с Вами до идиотизма откровенен, но мой пример ничуть Вас не трогает.

36

Четверг, 29 декабря 1842.

Давно уж я собираюсь написать Вам. Ночами я сочиняю прозу для потомства, а значит недоволен и Вами и, что всего удивительнее, собой. Но нынче я более снисходителен. Только что слушал госпожу Персиа-еи 1 — она-то и примирила меня с родом человеческим. Будь я царем Саулом 2, она была бы Давидом при мне 3. Меня уверяют, будто академик, г. де Понжервиль \ вот-вот отдаст богу душу; я от этого в отчаянии, ибо его мне все равно не заменить, и я предпочел бы, чтобы он подождал, покуда не придет мой срок. Вышеупомянутый Понжервиль перевел в стихах латинского поэта \ по имени Лукреций, который умер сорока трех лет от роду, испив любовного напитка в надежде внушить любовь или хотя бы приязнь. Но прежде он успел сочинить объемистую поэму о «Природе вещей», богохульную, кощунственную, омерзительную и пр.

Здоровье г. де Понжервиля волнует меня более, нежели оно того стоит, а кроме того скучнейшие обязанности наступающего Нового года заставляют меня подняться послезавтра в шесть часов утра. Как это никому не приходит в голову отправиться в этот день путешествовать или просто1 ко всем чертям? Висят надо мною и другие скучнейшие обязанности, которые посмешили бы Вас и о которых я не стану рассказывать. Знаете ли Вы, что если мы станем и далее писать друг другу в подобном учтиво-доверительном тоне, утаивая свои сокровенные мысли, нам останется лишь заботливо сохранять этот стиль, дабы в один прекрасный день опубликовать нашу переписку, как это случилось с перепискою Бальзака и Вуатюра? 6 Вы заботитесь прежде всего о том, чтобы почитать несуществующими вещи, обсуждать которые Вам не хочется, что делает величайшую честь дипломатическим способностям Вашим, А .Вы, мпе кажется, похорощели. Хотя поверить в это трудно, ибо море не пополняется новыми йодами. Сие доказывает, что, теряя в одном, Вы приобретаете в другом. Хорошеют, когда в порядке здоровье; а оно в порядке, когда у человека превосходный желудок и недоброе сердце. Вы по-прежнему едите пирожные?

Прощайте; желаю Вам удачного конца года и удачного начала будущего. А уж друзья Ваши попользуются в этот день Вашими щечками. Когда я закончу прозу, о которой писал выше, в наказание поеду дней на десять в Лондон. Вероятно это будет поближе к Пасхе.

37

Декабрь 1842 <^>.

Знайте, что покуда мы не виделись, я тяжело болел. Все кошки мира раздирали мне когтями горло, в груди полыхало адское пламя — словом, я провел в постели несколько дней, размышляя о жизни. И вот я понял, что нахожусь на склоне горы, вершину которой только-только, изнемогая от усталости, безрадостно преодолел, понял, что склон ее весьма крут и неприятен для спуска и что было бы совсем неплохо отыскать какую-нибудь дыру прежде, чем я окажусь внизу. И единственным для меня утешением на этом склоне было бы немножко солнечного тепла И дальних краях — проводить, скажем, по несколько месяцев в Италии; Испании или Греции, забыв про весь мир, не думая ни о настоящем, ни, тем более, о будущем. Все это было отнюдь не весело; но тут принесли мне четыре тома' «Жизни Иисуса» 44 доктора Штрауса. В Германии такое зовется экзепетикой; слово это греческое, и немцы воспользовались им для определения спора, достигшего высшей степени остроты; означепное сочинение — вещь довольно занимательная. Я уже заметил, что чем меньше пользы можно вынести от прочтения вещи, тем более она занимательна. Не придерживаетесь ли и Вы приблизительно того же мнения, se-пога caprichosa *?..

38

Вторник вечером. Декабрь 1842 <?).

Это уже несравнимо с Жан-Полем44; это — в чисто французском духе, времен Людовика XV. Неоспоримые доказательства, основанные на неприкрытом интересе. Иные люди покупают мебель за цвет обивки, который им приглянулся, а потом, боясь ее попортить, надевают на нее чехлы, каковые и не снимают, покуда сама мебель не превратится в рух-

лядь. Во всех словах Ваших и поступках Вы всегда подменяете подлинное чувство чем-то, не выходящим за рамки условностей. Возможно, так — приличнее. Вопрос в том, чтобы понять, насколько это для Вас важнее другого, что, на мой взгляд, глупо и смешно ставить рядом. Меж тем Вы знаете, что хоть я небольшой поклонник чрезмерной рассудочности, условности я уважаю, даже те из них, которые кажутся мне наиболее несуразными. В головке Вашей роится множество нелепейших мыслей,— простите за резкость,— и я не простил бы себе, если бы пытался переубедить Вас, ибо Вы держитесь за них и Вам нечем их заменить. Но мы мечтаем. И разве не возвращает нас беспрестанно к реальности махина de cal у canto **? Должны ли мы все еще пытаться сомкнуть края бездны, на дне которой нам видится сказка? Чего Вы боитесь? В сегодняшнем письме Вашем сквозь множество жестоких, сумрачных, леденящих мыслей проглядывает нечто настоящее. «Мне кажется, я никогда не любила Вас так, как вчера». Вы могли бы к тому добавить: «Сегодня я люблю Вас меньше». Я уверен, что когда бы сегодня Вы были той, какою были вчера, Вы испытывали бы угрызения совести, которые я предсказывал Вам и которые, я полагаю, ничуть Вас не тревожат. Мои же угрызения совести — характера совсем иного.

Я часто раскаиваюсь в том, что слишком честно исполняю свою роль статуи. Вчера Вы подарили мне душу, и я в ответ хотел бы подарить Вам свою, да только сами Вы того не желаете. Вечный холщовый чехол! Вот за что, по Вашей милости, я мог бы осыпать Вас всеми мыслимыми ругательствами и, однако ж, никогда я не был так далек от этой мысли,, как до получения Вашего письма. В конце-то концов я похож на Вас — добрые воспоминания изгоняют из моей памяти дурные. Кстати, подумать только, какие нежности! Вы готовите мне сюрприз к отъезду. И думаете, что я стану сгорать от нетерпения? Вчера, возвращаясь с ужина, я вдруг понял, что наизусть помню монолог Текмессы 2, которым Вы восхищались; и вот, коль скоро я люблю помечтать, я принялся переводить его стихами — английскими стихами, разумеется, ибо к стихам французским я испытываю отвращение. Я посвятил их Вам, но Вы их не получите. Впрочем, я заметил, что слову Ajax ужасно не хватает длины. Нужно ведь Ajax, не так ли?

Когда я увижу Вас, чтобы сказать то, чего Вы мне никогда не говорите? Видите, как мы повелеваем временем. Око подлаживается под нас. Между двумя бурями у нас всегда остается день зимородка 3. Назовите мне только два дня, так как я нынче на привязи.

39

Париж, вторник, 3 января 1843.

Наконец-то, вот что значит высказаться! Как же Вы добры, когда того хотите. И почему Вы так часто прикидываетесь злюкою? Нет, письменные благодарности не стоят ничего, и дипломатия моя, пущенная в ход 44 для того, чтобы добыть столь хвалебные рекомендательные письма для Вашего брата \ заслуживает нескольких теплых слов при встрече. ?! от всего сердца прощу Вам все насмешки над шарами и Академией, о кото рой я думаю куда меньше, нежели Вы полагаете. И если когда-нибудь я сделаюсь академиком, я буду ничуть не тверже скалы. Да, возможно к тому времени я в известной мере очерствею и превращусь в некое подобие мумии, но в глубине души останусь все же неплохим малым. Возвращаясь к Персиани, я не вижу иного способа превратить ее в Давида, как ходить слушать ее каждый четверг. Что же до мадемуазель Рашели, я не способен наслаждаться стихами столь же часто, как музы кой; она — Рашель, а не музыка — напоминает мне, что я обещал рас сказать Вам одну историю. Рассказать ее теперь или приберечь до того дня, когда мы увидимся? Лучше я этот случай опишу, ибо при встрече мне без сомнения захочется сказать Вам многое другое. Итак, около двух педель назад я ужинал с мадемуазель Рашель2 у одного академика. Всех нас собрали для того, чтобы представить ей Беранже. И великих людей там, надо признать, было довольно. Рашель приехала поздно, и появление ее было мне неприятно. Мужчины наговорили ей столько глупостей, а женщины, завидев ее, столько их наделали, что я забился в угол и сидел там, не вставая. К тому же я не беседовал с нею уже больше года. После ужина Беранже, с присущей ему прямотой и разумностью, сказал ей, что она напрасно растрачивает свой талант в салонах, ибо истинная ее публика лишь в стенах Французского театра и пр... Мадемуазель Рашель, казалось, безоговорочно приняла его наставление и, выказывая свое полнейшее с ним согласие, сыграла первый акт «Есфири» 3. Нужен был кто-то, кто подавал бы реплики, и она попросила, принести мне том Расина, что и было сделано одним академиком, исполнявшим обязанности чичисбея. Я довольно резко заметил, что ничего не смыслю в стихах и что среди присутствующих есть люди, которые разбираются в них лучше и продекламируют их артистичнее. Гюго сослался на зрение, другой— на что-то еще. В жертву принес себя хозяин дом л. Вообразите только Рашель в черном, стоящую между роялем и чайным столиком, на фоне двери, и входящую в роль. Глядеть на это перевесит щение на виду у всех было чрезвычайно забавно и в то же время пре красно; длилось приготовление не более двух минут, после чего Рашели начала: