Чтение онлайн

де ЛКонтихоХ Дайте мне совет, какое платье подойдет им для бала-маскарада? Шотландский и польский костюмы уже в пути. У меня будет xipi-шасена для них «пастушка», но надобно придумать что-нибудь еще. Вот Вам их приметы: старшая — темноволосая, бледная, чуть ниже Вас, прехорошенькая, с выраженьем лица живым и веселым., Другая же, очень высокая, очень белокожая, восхитительно красивая, с волосами, которые так любил писать Тициан. Из нее, с помощью пудры, я и хотел бы сделать пастушку. А Вы дайте мне совет касательно второй.

Я все думаю, отчего Вы так похорошели, и не нахожу удовлетворительного объяснения. Быть может выражение Вашего лица теперь не столь свирепо? В последний раз, однако ж, Вы напомнили мне птичку, которую схватили и посадили в клетку. У меня Вы подметили три выражения лица, а у Вас я видел лишь два. Они отображают свирепость и какое-то сияющее недовольство, свойственное только Вам.

Напрасно Вы обвиняете меня в излишней светскости; вот уже две недели, как я никуда не выходил, исключая разве что один вечер, когда я был с визитом у министра. Дам всех я застал в трауре; на большинстве из них были мантильи, вернее, черные вуали, делавшие их похожи ми на испанок; мне это показалось прелестным. У меня странное, угрюмое и грустное расположение духа. Я с удовольствием повздорил бы « Вами, да не знаю, к чему придраться. Вам бы надобно написать мне множество нежнейших, проникновенных слов; тогда я попытался бы представить себе Ваше лицо в тот миг, когда Вы их пишете, и успокоился.

А что роман мой \ позабавил ли он Вас? Прочтите конец второго тома — «М. Yellowplush» *2. По-моему, это довольно удачный шарж. Прощайте и поскорее напишите мне.

Я вскрыл письмо, дабы с мольбою обратить Ваше внимание на то, “что погода, кажется, проясняется.

52

11 февраля 1843,

Не собирается ли сегодняшний снег самим появлением своим отказать мне вместо Вас? Это могло бы излечить Вас от глупейшей привычки говорить «нет». Да, злобы у дьявола хватает — Вам и не стоит тягаться «с ним. Прошлой ночью я сильно мучился. У меня был жар и болезней-пшс колики. Нынче же вечером чувствую себя сносно. Сдается мне, что в записочке Вашей Вы изыскиваете способ поссориться со мною из-за нашей прогулки. Что в ней было дурного, если даже насморка Вы избежали? К тому же я заставил Вас идти так быстро, что беспокоиться мн|е нечего. Весь Ваш облик дышал таким здоровьем и силою, что любо-дорого было глядеть. Да и потом с каждым разом Вы становитесь все раскованнее; словом, от прогулок наших Вы выигрываете со всех сторон

разом, не говоря уж о приобретении разнообразнейших сведений по археологии без всякого труда с Вашей стороны. Вы и теперь уже, можно сказать, профессор по части ваз и статуй. Но всякий раз при встрече приходится ломать тонкий слой льда, образовавшийся за время разлуки. И лишь но прошествии четверти часа нам удается в беседе вновь обрести, тот тон, какого мы достигли в последний раз. А если бы мы виделись чаще, льда между нами несомненно уже не возникало бы. Что же предпочитаете Вы — конец или начало наших встреч?

Вы не поблагодарили меня за то, что я ни словом не обмолвился о Версале. Однако, клянусь, я очень часто о нем думал. Мне хотелось показать Вам еще кое-что, о чем я тогда забыл. Кое-что из auld lang syne *Ну-ка попробуйте догадаться. При встрече я всякий раз забываю, что собирался сказать, а потому решил записать и донести до Вас проповедь о Вашей ревности к брату; по моему представлению, Вы как добрая сестра должны были бы всем сердцем желать для брата пылкой и нежной любви. Заметьте притом, что Вы никогда и ничему не сумеете помешать, а утратив его доверие, перестав проявлять к нему участие, Вы неминуемо станете для него чужою. Прощайте. Палец мой причиняет мне боль йемилосердную, но говорят, это — к лучшему. Для отвлечения я стану думать о Ваших ножках и ручках. Цы же, по-моему, не думаете об этом вовсе.

53

<Четверг, 16> февраля 1843.

Я могу согласиться с тем, что был несправедлив, и прошу за то прощения, но Вы все-таки не вполне представляете себя на моем месте; чувствовать, как я, Вы не в силах, а потому Вам хотелось бы сотворить невозможное — заставить меня чувствовать на Ваш манер. Пожалугг, Вы должны бы испытывать большую ко мне признательность за все усилия мой походить на Вас. И я отказываюсь понимать сегодняшнее выражение Вашего лица. Кстати, если уж быть точным, я давно вижу, что Вы любите меня больше издали, нежели вблизи. Но оставим это. Я хочу лишь сказать, что ни в чем не упрекаю Вас и нисколько не сержусь, а если кое-когда и бываю не в духе, Вы не должны думать, будто я на Вас гневаюсь. Вы дали мне обещание и можете не сомневаться в том, что и его не забуду. Не знаю, напомню ли я Вам о нем сам. Нет ничего пеп.'шкстнее для меня, чем ссоры, а я понимаю, что ссоры не избежать, если вознамериться освежить Вашу память. Я никогда не получу удовольствия от того, что неприятно Вам, а посему принимаю предложенную Вами программу. В самом деле, нас охватило тогда необыкновенное одушевление. Какой был снег и какой ливень! И как было бы жаль, когда бы Вы перенесли все на сегодня! Вы всегда боитесь первых порывов; неужто Вы не видите, что только они чего-то и стоят, только они

поистине счастливы?! Я полагаю, что дьявол по натуре своей медлителен и избирает всегда самый долгий путь. Нынче вечером я ходил в Итальянскую оперу \ где забавлялся от души, несмотря на успех, какой устроили клакеры неприятельнице моей, госпоже Виардо.

Я получил наконец книги из Испании — те, которых ждал, чтобы начать кое над чем работать2, а потому на сей момент пребываю в довольно in high spirits *. Я хочу, чтобы Вы хоть немного думали обо мне, а лучше бы нам думать вместе. Прощайте; я страшно рад, что булавки пришлись Вам по вкусу. А то я боялся, как бы Вы не сморщили презрительно носик, и все же, сколь бы я ни был рад, видя их на Вас. не надевайте их с голубой шалью. Вы совершенно справедливо заметили, что она чересчур броская.

54

Париж, понедельник вечером, февраль 1843.

Когда бы я не боялся испортить Вас, я признался бы в том, какую несравненную радость доставило мне Ваше письмо, любезнейшее обещание, которое Вы мне дали, и особенно то нетерпение, с каким Вы ожидаете возвращения сухой погоды. Разве не безумие с Вашей стороны устанавливать точные сроки наших прогулок,— будто когда-нибудь мы могли заранее назначить день? И разве не прав был я, говоря: «так часто, как Вы только можете»? Если же два дня на улице — солнце, можно полагать, что потом месяца .на два заладит дождь. Что хорошего, если к концу года перед нами забрезжит возможность совершать прогулки несколько дней кряду? Письмо Ваше и в самом деле все пронизано первым порывом,— потому оно так мне и нравится. Я только опасаюсь, что Вы выказываете Ваше расположение ко мне лишь потому, что воспользоваться им невозможно. Однако ж добрые обещания Ваши немного меня успокаивают, и Вы замучаете себя упреками, если не исполните их. Прошлым вечером в Итальянской опере костюм Ваш, всех цветов радуги, навел меня на самые разнообразные размышления. А ведь Вам нет нужды кокетничать со мною. И в платье всех цветов радуги я люблю Вас не менее, чем в черном...

Скажите по совести, Вы рассердились на меня намеренно? Но значит первый порыв мог бы стать для меня в тот день несчастливым, доставив-мне одновременно и муку, и радость. А что из двух, я пойму, увидя Вас.

Я знал примету, касающуюся ножей и режущих предметов, о колющих же никогда не слыхал. Напротив, я мог бы полагать, что они символизируют привязанность, и потому, возможно, избрал именно булавки. Разве Biji не помните, как Вы не захотели позволить мне подобрать Ваши булавки у госпожи де П...50 51? Обида эта, наряду с прочими, и по* сей день жжет мне сердце. Ныне я прощаю Вам их все, но они вновь вспомнятся, стоит Вам добавить к ним другие. Громадное несчастье -не уметь забывать. Я нишу сегодня, точно курица лапою, ибо не успел еще очинить перо и не знаю, сумеете ли Вы разобрать мое царапанье. Смысл его почти столь же ясен, как и смысл Ваших пробелов. Во время нынешнего карнавала Вы, верно, будете много бывать в свете. Разбирая свой стол, я понял, что так и не пошел на бал, который давал директор Оперы. Где они, прекрасные те времена, когда я получал от этих балов столько удовольствия? А теперь они нагоняют на меня чудовищную скуку. Не кажусь ли я Вам совсем уж стариком?

Погода, кажется, намерена исправляться, но утверждать что-либо не возьмусь. Я поклялся не влиять на Ваши решения. Скончался Теодор Хук2. Читали Вы «Эрнеста Мальтреверса» и «Алису» Бульвера3? Там встречаются прелестные описания любви юной и любви старой. Обе их я отдаю Вам.

55

Четверг вечером, февраль 1843.

Я тщетно пытаюсь отыскать в последних словах Ваших что-нибудь, что рассердило бы меня и одновременно разрядило, ибо именно в гневе я нашел бы разрядку. Ваше письмо я сжег, но оно слишком глубоко врезалось мне в память. В нем, возможно, было много, слишком много здравого смысла, но вместе с тем оно было преисполнено нежности. Последнюю неделю я так хочу Вас видеть, что стал скучать даже по нашим ссорам. А знаете ли Вы, зачем я пишу Вам? Да затем, что Вы не ответите мне, я взорвусь от ярости, и это будет все же лучше того уныния, в каком Вы меня оставили. Нет ничего бессмысленнее и, однако ж, решительно мы были правы, распрощавшись друг с другом. Мы оба так сведущи в вопросах благоразумия, что должны были бы избрать наи-разумиейший образ действий. Но испытывать счастье возможно, видимо, лишь предаваясь безумствам, а вернее даже мечтам. Странно, что до сего дня я не верил,—если не считать последнего раза,—в продолжительность наших ссор. Но вот уж десять дней, как мы расстались, да так торжественно, что это напугало меня. Быть может нервы у нас натянуты были более обыкновенного и мы ощущали все острее? Или мы стали меньше любить друг друга? Несомненно было что-то меж нами в тот день такое, чего я не могу явственно припомнить, но чего раньше не бывало никогда. Мелкие передряги следуют обыкновенно за крупными неприятностями. Покуда я с Вами прощался, кузен мой переменил свой день в Итальянской опере, а потому нам, я думаю, теперь уж не суждено встречаться там по четвергам. Я также помню, как Вы предрекали, что я забуду Вас ради Академии, и возле самой Академии мы как раз и расстались. Все это ужасающе глупо, но мучит меня и терзает, и я томительно хочу видеть Вас, пусть для того только, чтобы поссориться.

Пошлю ли я Вам это письмо? Не уверен. Вчера я ходил, доверив^ шись одному греческому стиху, в Сен-Жермен л’Осеруа *. Помните, как ш>1 всегда догадывались там о присутствии друг друга?

Прощайте, ответье мне. Написав Вам, я почувствовал некоторое об легчение.

56

Париж, февраль 1843.

Мне часто случалось с громадным неудовольствием делать то, чему лотом я бывал страшно рад. Желаю и Вам того же. Представьте себе, что произошло бы нечто обратное; разве не испытали бы Вы известного нетерпения, придя совсем одна? И разве не овладело бы Вами,— позволь-не мне верить в это,— затаенное беспокойство при мысли о том, как Вы огорчили меня? А теперь вдумайтесь, не без доли гордости, какое странное влияние Вы дважды уже оказывали на решения мои и на ход моих мыслей. Все зло в том, что на сердце лежит тень сомнения. Разве не восхищает Вас так же, как и меня, странное совпадение (не стану говорить «взаимное тяготение», дабы не рассердить Вас) наших мыслей? Помните, когда-то мы пережили уже подобное чудо? Да и последний раз, стоя у камина в испанском музее, Вы читали мои мысли с той же быстротой, с какой они возникали в моем мозгу. Я давно уже подозреваю, что в Вас есть что-то от лукавого. И успокаиваюсь тем лишь, что видел Ваши ножки, отнюдь не напоминающие cloven foot *. Однако ж вполне вероятно, что в ботиках у Вас прячется маленький коготок. Ну допытайтесь же меня успокоить.