Чтение онлайн

45

Воскресенье вечером. Январь 1843.

Что до меня, я не чувствую большой усталости, но прослеживая по карте пути странствований наших, вижу, что оба мы должны бы были остаться без ног. А все оттого, что мне счастье придает силы, а у Вас оно их отнимает. Wer besser liebt**? Ужицал я в городе; затем отправился на раут. И заснул совсем поздно, вспоминая нашу прогулку.

Вы правы, говоря, что так бывает только в мечтах. Но разве не величайшие счастливцы те, кто может окунуться в мечту, стоит им только захотеть? И коль скоро диктуете обыкновенно Вы, Вам и решать, когда может повториться эта сказка. Вы пишете, что мы ничем не выразили нашего отношения друг к другу. Не понимаю. Быть может, я заставил Вас слишком много ходить? Но как мы могли этого избежать? Я-то очень доволен Вашим отношением ко мне и расхваливал бы его еще больше, когда бы не опасался славословиями Вас испортить. А о безумствах не тревожтесь — они узаконены. И когда у Вас возникает вдруг желание в чем-то укорить меня, подумайте, а не предпочитаете ли Вы, really truly45 46*, как раз обратное. Искренность, меж тем, не относится к наиболее заметным Вашим достоинствам. Вы посмеялись надо мною и почти обиделись, когда я упомянул как-то раз о желании уснуть, вернее, об оце пенении, какое находит иногда на человека, когда он чувствует себя •слишком счастливым, чтобы искать слова, которые могли бы выразить состояние его души. А вчера я заметил, что Вас охватила та самая дре ма, какая стоит любого оживления. Так что я мог бы вернуть Вам Ваши же упреки, но на душе у меня было слишком хорошо, и я боялся •спугнуть свое счастие.

Прощайте, любезнейший друг мой, и, надеюсь, до скорой встречи.

46

Среда вечером, январь 1843 <Я>.

Весь день прождал я Ваше письмо. Мне казалось, что мостовые сухи и небо вполне сносно. Но Вам, верно, нужно теперь, чтобы солнце светило, как в прошлый четверг. Кроме того, я думаю, Вам пришлось славно потрудиться, чтобы составить письмо, которое я только что получил. Оно в себе содержит и упреки, и угрозы, причем все это преподнесено в изящнейшей манере, которую Вы так хорошо усвоили. Поначалу разрешите поблагодарить Вас за искренность и отплатить той же монетою. Начну с упреков: я полагаю, что Вы из мухи делаете слона. Подолгу размышляя над событиями и в ходе размышлений преувеличивая их, Вы придаете тому, что сами называете «вольностями», a star chamber matter

Есть один лишь вопрос, хоть в какой-то мере стоящий объяснений. Вы упоминаете о «прежних случаях» и, кажется, думаете, будто я не покладая рук, терпеливо и вероломно, точно бывалый министр, подобные случаи изыскиваю. Однако ж, призвав на помощь память, Вы убедитесь, сколь далеко это от правды. А если надобно приводить доказательства касательно «прежних случаев», так я могу вспомнить салон на улице Сент-Оноре \ где мы впервые увиделись снова, или первое наше посещение Лувра, едва не стоившее мне глаза. В то время" все это казалось Вам вполне естественным, но теперь — другое дело. Должны же Вы видеть, что если иной раз я и уступаю своим желаниям, то останавливаюсь тотчас — стоит мне заметить, что Вам это неприятно; и также Вы должны видеть, что я часто мечтаю о чем-либо, но дела до конца не довожу. Ну вот, кажется, хватит упреков и прежних случаев.

Что же до угроз, поверьте, я к ним весьма чувствителен. Однако хоть они и пугают меня, я не могу удержаться и не высказать еще раз всего, что думаю. Для меня нет ничего легче, чем надавать Вам с три короба обещаний, но я чувствую, что не сумею их исполнить. А потому довольствуйтесь теми отношениями, какие между нами сложились, или же не будемте видеться вовсе. Я должен сказать, что та последовательность и известное ожесточение, с каким Вы противитесь вышеупомянутым «вольностям», делают их для меня еще дороже и они приобретают в моих глазах еще большую значимость. А ведь они могли бы стать единственным доказательством тех чувств, какие Вы, быть может, ко мне питаете. Если же видеть Вас надобно для того лишь, чтобы противостоять самым невинным желаниям — такая святость свыше моих сил. От встреч с Вами я, без сомнения, всегда получал бы несказанную радость, но превратиться в статую, как то случилось с царем из «Тысячи и одной ночи» 2, я не могу.

Вот мы и объяснились вполне ясно — и Вы и я. И целомудрие под-скажет Вам, отложим мы первую нашу прогулку на несколько лет или до первого солнечного дня. Видите, я не принял Вашего совета и не сделался лицемером. Впрочем, Вы знали заранее, что на это я не пойду. Единственное лицемерие, на какое я способен,— это скрывать от дорогих мне людей ту боль, какую они мне причиняют. Некоторое время я могу делать над собой такое усилие, но постоянно — нет. Когда Вы получите письмо, пройдет уже неделя с тех пор, как мы не виделись. И если Вы не отказываетесь от Ваших угроз, тотчас же мне напишите. С Вашей стороны это будет весьма любезно, за что я и буду Вам весьма признателен.

47

Январь 184S (?).

Я не удивляюсь более тому, как скоро и полно выучили Вы немецкий г право же, Вы чувствуете самую сущность этого языка, ибо и по-французски составляете фразы, достойные Жан-Поля; вот, к ^ примеру, когда Вы говорите: «Болезнь моя есть следствие счастья, которое само уже почти страдание!», что в прозе, видимо, означает: «Я поправилась, да, впрочем, и хворала несерьезно». Вы правы, отчитывая меня за недостаток пиетета к больным,— я и сам неустанно корю себя за то, что заставил Вас ходить и разрешил долго просидеть в тени. В остальном же угрызения совести меня не мучают, равно как, надеюсь, и Вас. Вопреки обыкно вению, помню я все, как в тумане. И похожу на кота, который, попивши молока, долго потом облизывает усы. Согласитесь, что отдых, о котором Вы говорите иногда так восторженно, и даже kef 47, как наивысшая его форма, ни в какое сравнение не идет со счастьем, «которое само ужо почти страдание». Нет ничего хуже участи устрицы, даже устрицы уцелевшей. Вы полагаете, будто балуете меня, меж тем как сами избалованы и такой мере, что с трудом соглашаетесь побаловать других. Доведя человека до исступления, Вы празднуете победу, и я, мне кажется, заслужил от Вас похвалу за благородство, проявленное мною в ответ на Ваши резкости. Я восхищен собою, А Вы вместо нравоучений лучше скажите мне что-нибудь ласковое или наговорите тьму розовых нелепиц, которые так прелестно звучат в Ваших устах. Вы заставили меня вновь проделать путешествие по Азии, причем интереснее, чем оно было на самом деле Машина, что летит быстрее поезда.— к нашим услугам, оба мы носим ее в голове. Я уловил «hint» 2* и, лишь только получил Ваше письмо, тот час отправился вместе с Вами в Тир и Эфес, где мы забрались в чудес яый эфесский грот. Мы сидели на древних саркофагах и разговаривали обо всем на свете. Мы ссорились и мирились — все как тогда, на т<»й по лице. Правда, видели нас только ящерицы, большущие, но совсем без обидные, хотя и страшно уродливые. Однако даже in the mind’s eye '* Вы представляетесь мне не такою нежной, как я хотел бы; и в Эфесе, надув губки, Вы злоупотребляете моим терпением.

Вы говорили как-то о сюрпризе, который готовите мне; но, положа руку на сердце, разве могу я в это поверить? Все, на что Вы способны,— это уступить, когда все выдумки Ваши исчерпаны. Ну как заставите Вы себя кого-либо одарить, если талант Ваш состоит в умении отказывать? К примеру, я совершеннейше убежден, что Вам никогда и в голову не приходило назначить самой день следующей нашей прогулки. Скажем, предпочитаете Вы понедельник или вторник? Небо, право же, беспокоит меня, однако я уповаю на нашего демона благосклонного, как говаривали греки. По сему случаю хочу принести Вам отрывок из греческой трагедии, которую переведу слово в слово, а Вы скажете мне Ваше мнение. Мне думается, что испанская комедия затерялась где-то между той чертой, какую мы уже перешли, и той, за какою мы вновь теперь оказались. Я принесу Вам другую. И, продолжая настаивать на том, чтобы Вы прочли историю графа Вилья-Медиана, я отыщу для Вас стихотворение герцога Риваса \ Прощайте; гоните от себя задние мысли и поста-райтесъ думать обо мне хорошо. Вы знаете, что я имею в виду. И напомните мне про историю о сомнамбуле, которую я все собираюсь рассказать Вам,

48

Париж, 21 января 1843.

Вы любезны чрезвычайно, и я благодарю Вас за первое Ваше письмо, доставившее мне радость, много большую, нежели второе, где чувствуется известная доля «по здравому размышлению». Однако ж приятности и оно не лишено. Вот по-немецки, право же, писать надобно поразборчивее. А так без комментариев мне не обойтись, притом, разумеется, комментариев устных, ибо они вернее. Поначалу я прочел heilige empfindung а теперь думаю, что читать следует selige 2*. Но это слово имеет два смысла. Подразумевается ли чувство счастья или же мертвое, иссякнувшее чувство, чувство, навеки уснувшее? Если б я видел Вас за составлением письма, по выражению лица я, возможно, и догадался бы, что Вы хотели сказать. С Вашей же стороны это — двойное кокетство,— Вы пишете неразборчиво и тем еще более затуманиваете смысл. Увы! Вы полагаете меня человеком более сведущим в вопросах туалета, нежели я есть на самом деле. Меж тем мнение мое на сей предмет сложилось давным-давно; я изложу его, если это Вам будет угодно; однако я по большей части ничего не смыслю в прекрасных вещах, коими принято восторгаться, разве что кто-нибудь на них мне укажет; но уверяю Вас, если Вы объясните, я тотчас все пойму. Но когда и как? Вот два вопроса, занимающих меня не менее, чем Ваши «зачем» и «кого ради»! Не сожалеете ли Вы хоть сколько-нибудь о тех дивных днях, какие можно было бы провести вместе, наслаждаясь весенним солнышком? И никакой опасности для восхитительных сапожек! Скажите, что думали об этом и размышляете до сей поры,— я запасусь еще терпением; но только надобно не думать, а решать. Я не испытываю ни малейшего желания напоминать Вам о Ваших обещаниях, ибо надеюсь, что к чистосердечному намерению исполнить их Вы добавите не менее искреннее желание не заставлять меня ждать слишком долго. Тот ливень и все последовавшие за ним события повергли меня в такое отчаяние, что я буквально таю от нежности и готов на любое самопожертвование. Теперь я уже довольно доверяю Вам, чтобы не опасаться, что Вы воспользуетесь этим и станете меня тиранить. А Вы к тому имеете, сдается мне, большую склонность; прежде и я страдал этим недостатком — я имею в виду страсть к тиранству,— однако ныне от него избавился, с чем себя и поздравляю. Прощайте же, dearest3*. И хоть немножко думайте обо мне.

священное чувство (нем.). •’* счастливое (нем.).

** дражайшая (англ.).

49

27 января 1848

Вот что со мною стряслось. Нынче утром мне было очень худо, но я все же принужден был нанести несколько визитов, возвратился я изрядно раздраженный часов около пяти и задремал у камина за чтением доктора Штраусса \ с сигарою во рту. И вот привиделось мне, будто сижу я в том самом кресле, только читаю, бодрствуя, как вдруг входите Вы и говорите: «Проще всего — видеться нам тут, не правда ли? — Проще, но не лучше»,— отвечаю я, ибо мне кажется, что в комнате кроме нас находятся еще два или три человека. Однако ж мы продолжаем беседовать как ни в чем не бывало/на чем я и проснулся, а проснувшись, обнаружил от Вас письмо. Видите, до чего расчудесно спать! По-моему, никакой злости в письмах моих не было, а стало быть и прощения мне просить не за что. Скорее уж Вам пристало бы просить прощения у меня, но Вы делаете это с такой ничтожною долей раскаяния и с такой иронией, что мне тотчас видно, в какой мере утратили Вы почтение, какое некогда ко мне питали. Меж тем, несмотря на всю решимость, я не в силах долго на Вас гневаться и покорно продолжаю оставаться Вашей жертвой; но душевной щедростью моей Вы лучше не злоупотребляйте. Это было бы неблагородно и невеликодушно. Вы пишете о солнце и советуете мне насладиться им после дождичка в четверг, под святую пятницу; возможно в июле оно и в самом деле появится на горизонте; но только надобно ли так долго ждать? Что и говорить, пасмурная погода Вас просто escar-mentada **. Однако не могли ли бы мы, приняв, разумеется, меры предосторожности, воспользоваться первыми же погожими днями? Мне не хо: телось бы, чтобы из-за меня Вы подхватили насморк. Наденьте Ваши сапожки-скороходы. Видеть Вас в любом костюме всегда доставляет мне живейшее удовольствие. А что это за боль в боку, о которой Вы говорите так небрежно? Знаете ли Вы, что именно так начинается воспаление легких? Вы можете пойти на бал, а возвращаясь, простудиться. Успокойте меня поскорее, прошу Вас. Лучше уж crosse48 49*, только не болейте. Но если Вы будете чувствовать себя совершенно здоровою, если будете в добром расположении духа, и погода в субботу будет хоть сколько-нибудь подходящая, почему бы нам не совершить этой прогулки? Мы могли бы отправиться куда-нибудь подальше от людей, побродить вместе, побеседовать. Если Вы не можете или не хотите встречаться в субботу, я не рассержусь, но хоть постарайтесь, чтобы мы увиделись поскорее. Когда я прошу Вас о чем-то, Вы исполняете это, лишь доведя меня прежде до исступления, и сводите на нет чувство признательности, каким я должен был бы проникнуться; сверх того, Вы лишаете себя тех заслуг, какие зачлись бы Вам, прояви Вы великодушие без долгого промедления. Беседовать и — что кое-когда все же с нами случается — думать вместе, да разве таким наслаждением пресыщаются? Отвечать можно, разумеется, лишь за себя самого, но для меня каждая прогулка наша счастливее предыдущей, ибо воспоминания о ней остаются со мною. Последнюю прогулку я исключаю и, напротив, желал бы поскорее вычеркнуть ее из памяти, заменив другой, после которой Вы вернетесь совершенно здоровою. Вот мирный договор и заключен, и в четверг я жду приказа Вашего о его ратификации.

50

Париж, 3 февраля 1843.

Не заставляет ли Вас чудеснейшая погода эта вспомнить о Версале и не вызывает ли, следовательно, она у Вас смех? Но обладай Вы хотя бы малою толикой логики, Вам бы вовсе не хотелось смеяться. В самом деле, известно, что Версаль представляет собою центр департамента Сена-и Уаза, что там имеются должностные лица, призванные защищать слабого, и что говорят там по-французски, А значит, там Вы чувствовали бы себя в не меньшей безопасности, нежели в Париже. К тому же Вы всегда думаете лишь об одном — как бы не повстречаться на прогулке с кем-либо из Ваших знакомых бездельников. В Версале же, в дни, когда музей закрыт *, смею уверить, совершенно пусто. Я не говорю уж о воздухе или красотах пейзажа, достоинства коих не подлежат сомнению и оказывают влияние на самый строй наших мыслей. Я, скажем, глубоко уверен, что в Версале Вы никогда не рассердились бы на меня так, как рассердились в прошлый раз; я полагаю, что Вы уже вполне оттаяли, ибо конец Вашего письма, как мне показалось, продиктован лучшей стороною Вашей натуры. А в начале — проглянула худшая ее сторона. Пишу второпях. Я должен выполнить еще тьму разных поручений и мне предстоит изрядно поскучать. Думайте время от времени обо мне и не сердитесь. А думая, не слишком громко смейтесь.

51

Париж, 7 февраля 1843.

Соблаговолите дозволить мне произвести наипростейший подсчет, и все с Версалем станет ясно. Значит, часовая прогулка по такому чудесному саду представляется Вам томительно трудною? Но разве не провели мы вместе р музее два часа в тот день, когда на улице был густейший туман? Я все сказал.

Вы смешите меня Вашими предположениями о роде даваемых мне поручений. И хотя поручений всяческих мне в самом деле хватает, те, о каких я говорил Вам, касаются собраний, где множество людей занимаются делами, которые с успехом мог бы исполнить кто-нибудь один. И не думайте, что Вы — единственное на свете существо, обремененное поручениями. Я обегал весь Париж, закупая платья и шляпы, а на среду у меня назначено свидание с портным, которому я заказываю костюм пастушки, в стиле рококо. И все это для двух дочерей госпожи