Чтение онлайн

В Париже я пробуду, вероятно, всю осень. Собираюсь как следует поработать над одной нравоучительной книгой 4, забавной не менее, чем «Гражданская война», которую Вы отвезете в Неаполь. Прощайте. Вы обещали мне нежности, и я все еще их жду, без всякой, правда, надежды.

Вы любовались великолепной моею коллекцией античных камней. Увы! На днях я потерял ее самый замечательный экспонат — чудеснейшую Юнону,— совершая благое дело: я нес пьяного, сломавшего бедро, А камень был этрусский, и Юнона изображена была на нем с косою в руке — нигде более такого ее изображения нет. Посочувствуйте мне,

27

(Конец сентября 1842).

У Вас прелестно получается писать по-гречески — куда более разборчиво, нежели по-французски. Но кто же Вас учит греческому? Не станете же Вы убеждать меня, будто выучились письменным буквам, глядя на типографский шрифт. А кто занимает в Д...1 место профессора риторики?

Ваше письмо показалось мне па редкость учтивым. Уведомляю Вас о том, ибо знаю, как Вы любите комплименты, да и к тому же это близко к истине. Однако, повинуясь неискоренимому и несчастливому для меня свойству резать в глаза всю правду людям, более мне близким5 чем все остальные, я хочу, чтобы Вы знали, что я прекрасно вижу, с ка кой непостижимой скоростью становитесь Вы дьяволом во плоти, и сколь я от этого страдаю. Вы делаетесь ироничною, саркастичною и даже де-моничною. Все эпитеты сии взяты, как Вам слишком хорошо известно, из греческого; профессор Ваш расскажет, что я разумею под определением «демоничный»: «GBPкх[ЗоХо:» означает «клеветник». Вы поднимаете на смех наипрекраснейшие мои качества, а если ш хвалите меня, то де~ лаете это так осторожно и с такими недомолвками, что всю похвалу сводите на нет. Не стану отрицать, что в определенный период жизни я водил знакомство с очень дурной компанией. Но прежде всего я бывал там из любопытства и всегда чувствовал себя не в своей тарелке. Что же до хорошего общества, оно зачастую казалось мне смертельно скучным. А вот с людьми иезаносчивыми, с людьми, которых я давно знаю, или, скажем, с погонщиками мулов и с андалузскими крестьянами мне находиться приятно, по меньшей мере я льщу себя надеждою, что с ними я ~ на своем месте. Упомяните об этом в моем некрологе, и Вы не погрешите против истины.

Если я заговорил о некрологе, значит, мне кажется, что Вам настало время к нему готовиться. Я давно уже чувствую себя прескверно, особенно же здоровье мое ухудшилось за последние две недели. У меня бывают спазмы, ужасные мигрени, обмороки. Вероятно, что-то серьезное происходит у меня с головою, и, сдается мне, что я — кандидат на то, чтобы стать вскорости, как говорит Гомер, гостем сумрачной Прозерпины 2. Хотел бы я знать, что сказали бы Вы тогда. Я был бы счастлив, если бы Вы погрустили хотя бы недельки две. Быть может Вы находите мои претензии чрезмерными? Временами я пишу ночи напролет, а бывает, в клочья рву написанное накануне,— поэтому продвигаюсь медленно. Меня писанина моя забавляет, но позабавит ли она других? Древние, по-моему, были куда забавнее нас; цели, которые они перед собою ставили, были- куда значительнее, и головы они себе не забивали тысячей разных глупостей, как это делаем мы. Мне думается, что герой мой, Юлий Цезарь3, в свои пятьдесят три года, совсем потеряв голову из-за Клеопатры, совершил ради нее массу глупостей, и потому немного нужно было для того, чтобы он погиб в прямом и переносном смысле. А кто из современных людей, я хочу сказать, кто из мужей государственных не затвердел душою, словно камень, не сделался совершенно бесчувственным, подойдя к тому возрасту, когда можно претендовать на избрание в депутаты? Мне хотелось бы хоть немного показать разницу между тем миром и нашим, только вот как это сделать?

Дошли Вы в «Одиссее» до куска \ который я нахожу поистине прекрасным? Когда Одиссеи в гостях у Алкиноя, еще не узнанный, слушает после трапезы поэта, воспевающего перед ним Троянскую войну. То немногое, что я видел в Греции, помогло мне лучше понять Гомера. В «Одиссее» повсюду чувствуется невероятная любовь греков к своей стране. В современном греческом есть прелестное слово «fevttsed» — «чужбина», «скитание». Находиться в «Sewtstd» — самое горькое для грека несчастье, а умереть там — в их представлении и вовсе чудовищно. Вы всегда подтруниваете над моим гурманством, но Вам, пожалуй, не понять, как могут герои с таким удовольствием лакомиться внутренностями? Современные воины и по сей день их едят; блюдо это называется Koxxopetjt38 и отвечает самым высоким требованиям вкуса. На небольшие палочки из душистого мастикового дерева нанизывается нечто хру~ стящее и сдобренное специями; отведав это, Вы начинаете понимать, отчего жрецы, убивая жертву, оставляли внутренности себе.

Прощайте. Если я не закончу излияний на эту тему, Вы сочтете меня большим гурманом, чем я есть на самом деле. Я же нынче совсем потерял аппетит, и ничто из мелких радостей бытия меня более не радует. Сие означает, что меня пора выбросить на свалку. Весь октябрь погода будет ужасающая, так что все к тому!

28

Париж, 24 октября 1842.

Весьма любезно с Вашей стороны оставлять меня в полнейшем неведении относительно того, какая часть света обладает преимуществом наслаждаться Вами. Куда прикажете посылать это письмо — в Неаполь, в ***, или в Париж? В последнем письме Вы пишете, что собираетесь в Париж и, быть может, в Италию, но с тех пор — никаких известий. Я подозреваю, что Вы тут, но сообщить мне об этом собираетесь в день отъезда; таким образом Вы поступите highly in character**. Написав Вам в последний раз, я отправился на несколько дней в путешествие и по возвращении обнаружил Ваше письмо, на котором стояла дата столь давняя, что я не решился отвечать на адрес ***. Впрочем, я от души восхищен, что Вы сумели, глядя на большие печатные буквы, и, как Вы уверяете, совершенно самостоятельно, изучить буквы письменные. Да если у Вас есть хоть капля терпения, с такими способностями Вы станете новой госпожою Дасье *. Что же до меня, я забросил и греческий, и французский — впал в состояние окаменелости, и когда читаю или пишу, буквы у меня перед глазами пляшут, что, разумеется, мало приятно. Вы спрашиваете, существует ли греческий роман как жанр? Он безусловно существует, но, на мой взгляд, примеры его чудовищно скучны. Быть яе может, чтобы Вы не могли достать перевод «Феагена и Хариклеи» 2, столь любимого покойным Расином. Попробуйте, если сумеете, сквозь него продраться; кроме того есть еще «Дафнис и Хлоя» 3, переведенный Курье. В нем много претенциозности, наивности, да и вообще он отнюдь не может служить образцом. Есть еще одна превосходная повесть, но она безнравственна, крайне безнравственна,— я имею в виду «Лукиева осла» 4, переведенного все тем же Курье. Хвалиться его чтением не стоит, но тем не менее — это шедевр перевода! А дальше решайте сами — я же умываю руки. Несчастье греков состоит в том, что представления их о приличиях и даже о морали совершенно отличны от наших. Есть множество вещей в их литературе, которые могли бы шокировать Вас и даже вызывать отвращение, когда бы Вы их поняли. После Гомера Вы можете совершенно безбоязненно читать трагиков, которые позабавят и увлекут Вас, ибо Вы чувствуете прекрасное: xh xaXov — чувство, которое у греков было в величайшей степени развито и которое мы наследуем от них — мы, happy few239 40. Если у Вас достанет храбрости читать историю, Вас очаруют: Геродот5, Полибнм0в Ксенофонт 7. Геродот особенно меня восхищает. Я не знаю ничего более занимательного. Но начните с «Анабасиса8, или Отступления Десяти Тысяч»; возьмите карту Азии и проследите путь этих десяти тысяч мошенников; это — Фруассар9, античного масштаба. Затем Вы прочтете Геродота, а после него, наконец, Полибия и Фукидида 40°, оба они — подлинные ученые. Добудьте также Феокрита11 и прочтите «Сираку-зок» 12. Кроме того я настоятельно рекомендую Вам Лукиана — грека, в наибольшей мере обладающего остротою ума, притом остротою в нашем понимании. Однако ж негодник он, право, отменный, и я умолкаю. Касательно произношения, если хотите, я пришлю Вам страницу, написанную моей рукою и приготовленную специально для Вас; по ней Вы изучите лучшее, иными словами, современное греческое произношение. Произношение школьное легче, но оно совершенно несуразно.

Начиная нашу переписку, мы щеголяли остроумием, а чем мы занялись потом? Не стану и напоминать Вам об этом. Вот как мы расправляемся с ученостью. Есть Латинская поговорка, проповедующая золотую середину; садясь за письмо, я горел желанием наговорить Вам массу резкостей, так что благодарите греческий за то, что оно вышло столь нежным. Это не означает, что я простил укоренившуюся в Вас привычку лицемерить, но покуда я писал, дурное настроение мое слегка исправилось. Не сожалейте о путешествии в Италию, если Вы еще туда не собрались. Погода там нынче стоит ужасающая - холод, дождь и пр. Нет ничего противнее страны, не привыкшей переносить два этих бедствия. Прощайте. Хотелось бы мне знать, где Вы.— Еррсооо (Крепись).

Так заканчивается одно греческое письмо.

Р. S. Раскрывая книгу, я нахожу там две травинки, сорванные в Фермопилах, на холме, где погиб Леонид. Как видите, это — реликвия.

29

Четвергу <5 ноября) 1842.

Не хотите ли послушать сегодня со Мною итальянскую оперу? По четвергам у меня — ложа, которую я снял вместе с кузеном и его женою \ Они путешествуют, и я покуда — единственный хозяин; Вам надо бы взять с собою Вашего брата или кого-либо из Ваших родственников, которые не могут меня знать. Поверьте, приходом своим Вы доставите мне живейшее удовольствие. Дайте мне ответ до шести вечера, и я Вам сообщу номер ложи; по-моему, сегодня они дают «La Cenerentola» ^2. Выдумайте какую-нибудь милую историю,— но прежде сообщите ее мне,— объясняющую мое присутствие; однако, выдумывая‘историю, непременно предусмотрите для меня возможность беседовать с Вами.

зо

Пятнииа утром, <4 ноября) 1842.

Покорнейше 'благодарю Вас за то, что Вы вчера пришли \ доставив мн» величайшее удовольствие. Надеюсь, Ваш брат не обнаружил в нашт41 встрече ничего невероятного. У меня есть для Вас этрусская печатка -та, какою пользуетесь Вы, совсем мне не нравится. При первой же mvype че я Вам дам другую. Вот страничка с греческим текстом, которую я приготовил для Вас; когда Вы снова погрузитесь в научение классических языков, она Вам пригодится.

31

Париж, вторник вечером» (8 ноября 1842?')'

Я совершенно Вас не понимаю и не могу удержаться от того, чтобы не назвать отчаяннейшею из кокеток. Первое Ваше письмо, в котором Вы сообщаете, что не хотите более со мною знаться, повергло меня в дурное расположение духа, и я не стал Вам тотчас отвечать. Вы сообщаете также,— чрезвычайно любезно,— что не хотите меня видеть из страха, как бы потом не скучать по мне. Если не ошибаюсь, за шесть лет 41 мы виделись шесть или семь раз, а подсчитывая минуты, провели вместе не более часов четырех, притом половину времени молча. Однако ж зна комы мы друг с другом довольно для того, чтобы Вы ко мне прониклись некоторым уважением, что Вы и доказали мне в четверг. Мы знаем друг друга даже больше, чем люди, которые часто видятся в свете, с тех пор, как стали достаточно свободно обмениваться мыслями в письмах. Согласитесь, что для моего самолюбия не очень-то лестно сознавать, что после шести лет знакомства Вы так со мною обходитесь. Впрочем, коль скоро я не властен побороть Ваши решения, все будет так, как хотите Вы, и все же, я полагаю, что не видеться нам — просто ыелепр. Прошу прощения за это не слишком вежливое и не слишком дружелюбное слово, но, к несчастью, оно верно, по крайней мере иа мой взгляд. В послед яий вечер я нисколько над Вами не подтрунивал. И даже нашел в Вас довольно доверительного отношения к себе. Что же до античной печатки,— ее Вы увидите на этом письме,— она по-прежнему в Вашем распоряжении, только скажите, где мне отдать Вам ее, вернее, как ее Вам дослать. Не будемте нарушать «eternal fitness of things» 412. Взамен я ничего не прошу, так как Вы обыкновенно отказываете мне во всем, о чем бы я ни попросил Вас. И если Вы полагаете, что видеться со мною — дурно, разве не дурно поступаете Вы, продолжая переписку? Коль скоро я не сЬшшком силен в Вашем катехизисе, вопрос этот так и остается запутанным для меня. Возможно, я слишком с Вами суров, но Вы причинили мне боль, а я не могу так же легко, как Вы, лакомясь пирожными, выбросить из сердца то, что в нем засело. Право, на это способен лишь Цербер.

32

Вторник вечером, (15 ноября) 1842.

Сдается мне, я ничего не потерял в ожидании Вашего ответа,— он так и дышит злобою. Но злоба, поверьте, не к лиду Вам, оставьте этот стиль и вернитесь к привычному кокетливому тону, который так чудесно Вам подходит. Желание видеть Вас было бы с моей стороны величайшей жестокостью, ибо Вам от этого стало бы так дурно, что для исцеления Вашего понадобилось бы неслыханное количество пирожных. Не знаю, с чего Вы взяли, будто у меня тьма друзей во всех концах света. Ведь Вам превосходно известно, что у меня есть один лишь друг, вернее подруга, в Мадриде \ Поверьте, я бесконечно признателен Вам за великодушие, какое Вы проявили в тот вечер, когда мы слушали итальянцев". Я ценю, как и должно, снисходительность, с какою Вы целых два часа показывали мне Ваше личико, и я, должен признаться, был им совершенно очарован, равно как и волосами Вашими, которые я никогда не видел так близко; что же до утверждения, будто Вы не отказывали ни в одной моей просьбе,— Вам уготовано несколько миллионов лет чистилища за эту чистейшую ложь. Я замечаю горячее желание Ваше иметь мой этрусский камень, но коль скоро я великодушнее Вас, я не стану повторять вслед за Леонидом: «Приди и возьми!», я лишь еще раз осведомлюсь, как я могу послать его Вам. Не помню, когда это я сравнивал Вас с Цербером 2} однако нечто общее у Вас с ним есть, и не оттого только, что Вы, как и он, страстно любите пирожные, но и оттого, что у Вас, как и у него, три головы,— я хочу сказать, три мозга: один питает неуемное Ваше кокетство, другой достоен старого дипломата, а о третьем нынче говорить я не стану, затем что мне не хочется Вам говорить ничего приятного. Чувствую я себя ужасно, и душа вконец истерзана множеством разных неожиданных бедствий. Если Вы состоите в приличных отношениях с судьбою, попросите, чтобы она в ближайшие два—три месяца относилась ко мне благосклонно. Я только что вернулся с представления «Фредегонды» 3, показавшегося мне смертельно скучным, несмотря на мадемуазель Рашель4 и ее восхитительные черные, без белка, глаза,— точно такие, говорят, у самого дьявола.

33

Париж, 2 декабря 1842.

В одном стародавнем испанском романе, названия которого я не помню, встречается довольно изящная притча. Некий цирюльник держал заведение на пересечении двух улиц, и потому там имелось две двери. Цирюльник выходил из одной из них и, нанеся прохожему удар кинжалом, тотчас скрывался внутри, после чего выходил из другой и перевязывал раненого. Gelehrten isfc gut predigen f5§s. Вот потому я и не сержусь ни на