Чтение онлайн

108

Париж, 26 марта 184(6>._

Боюсь, что речь показалась Вам слишком длинною1. В Вашей стороне зала, надеюсь, не так было холодно, как в моей. А у меня до сей поры зуб на зуб не попадает. Жаль, что мы не догадались после церемонии пойти погулять. Вы, конечно, заметили, какой у меня ужасающий кашель. Кое-кто вполне мог решить, что кашляю я нарочно. Перед началом заседания оратор с пристрастием выпытывал у меня, в какой части зала находится особа, которой он досылал билеты. Как он нравится Вам больше — в костюме или во фраке? Вы можете убедить меня во множестве вещей, но когда Вы голодны, проблема пирожных волнует Вас серьезнейшим образом,— я в этом уверен вполне. Настаиваю на том, да Вы и сами признали мою правоту. Ошибки тут быть не может, ибо раздражение Ваше было неподдельно. Вы говорите, что не умеете ничего другого, как только мечтать и играть. Кроме этого Вы умеете еще скрывать свои мысли, и это приводит меня в отчаяние. Зачем после стольких лет дружбы, после того, чем стали мы друг для друга, Вы по несколько дней раздумываете, прежде чем искренне ответить на самый простой вопрос? Можно подумать, что всюду Вам мерещатся ловушки. Прощайте; я был очень рад Вас видеть. Однако ж мне неприятно было, что Вы так старательно прятались за шляпою Вашей соседки. Вот опять ребячество Ваше. Видели ли Вы, что я послал Вам2? При всей Академии? Но Вы: никогда ничего не хотите замечать.

109

Париж, 10 июня 1846.

Вскрывая пакет с книгами, я наивно полагал, что ослепительная погода не оставила Вас равнодушною и я найду сейчас Вашу записку. Ни строчки! Тогда я принялся перечитывать Ваше утреннее письмо, которое* при повторном чтении показалось мне суховатым. Разумеется, я не сегодня заметил, что тон Ваших писем и вообще все Ваше ко мне отношение как бы подчинено размеренному качанию неумолимого маятника. А если Вы бываете добры со мною и милы, так и знай: Вы готовитесь уже к тому, чтобы вслед причинить боль. Вы обещали скоро назначить день..

Но когда бы я ждал исполнения обещаний Ваших, мне не хватило бы терпения, отпущенного небом. В прошлый раз Вы с той же беспечностью простились со мной, с какою поздоровались. Тогда как перед тем все было иначе. Прелюбопытнейший феномен — кипевшая вода превращает-ся в лед скорее, нежели вода холодная. И Вы являетесь тому примером. При расставании вид у Вас был надутый, а потому я ожидаю, что в среду Вы будете прелестны. Надобно навестить очаровательные дорожки наши, посыпанные для нас песком. Ваше согласие доставит мне величайшую радость. Вас, однако ж, это почти не трогает. Но если Вы не вовсе чужды любознательности, Вы будете вознаграждены знакомством со auld lang syne 631 памятником, который я Вам покажу. К тому же я кое-что собираюсь подарить Вам. По крайней мере мне хотелось кое-что Вам подарить, но Вы так дурно обходились со мною — прежде всего не прислав мне ни строчки с книгами,— что теперь я не знаю, преподносить ли упомянутый подарок. Правда, если Вы попросите, возможно я сдамся.

Как Вам известно, я сделался большим знатоком погоды. Ветер лучше всего северо-восточный. Он обещает нам несколько погожих дней. Мне хотелось бы, чтобы Вы уделяли солнцу и дождю столько же внимания, сколько и я.

110

Дижон 63, 29 июля 1846

Я надеялся найти здесь письмо от Вас, но Вы, видимо, слишком заняты развлечениями, чтобы вспомнить о моем существовании. В Баре 2 я также ничего не нашел, и это удивляет и даже возмущает меня чрезвычайно. Почты ли в том вина или Ваша? Почту я считал всегда непогрешимой. Что Вы теперь делаете? Где Вы? Я, право, не знаю, куда посылать это письмо и, полагаясь на случай, отправляю его в Париж. Вы же пишите мне в Привас, а потом в Клермон-Ферран. За две недели, прошедшие со времени нашего расставания, я видел многих людей города и обычаи и, подобно Одиссею 3, претерпел в своих странствиях множество разных бед. С каждым годом провинция кажется мне все более глупою и невыносимой. А на сей раз у меня и вовсе сплин, и я вижу все в черном свете, возможно еще и потому, что Вы столь возмутительно меня забыли. Приятные мгновенья я переживал, лишь пробираясь сквозь нескончаемые густейшие арденнские леса, которые напоминали мне леса другие, куда более приятные. Боюсь, что Вы о них совсем не вспоминаете. В довершение всего я обнаружил тут, как чудовищно глупо расходуются наши деньги. Притом распоряжаются ими таким образом добропорядочные отцы семейства, милые простофили, о которых мне придется писать грозные доклады, обрекая их тем на голодную смерть. Мучительно заниматься столь жестоким делом. И письмо от Вас смягчило бы мне душу. Вот я и возвращаюсь, как всегда, к моим баранам4. Почему Вы не написали мне? Я бог весть сколько времени ничего не буду знать о Вас, ибо у меня нет маршрута достаточно твердого, для того чтобы я мог точно указать, где остановлюсь. Словом, причин для злости сколько угодно. По всей вероятности, Вы чувствуете себя превосходно там, где находитесь, и я не удивлюсь, если в Париж Вас вернет лишь открытие сезона в Опере,— только тогда, зимою, я, наконец, Вас увижу.

Прощайте; когда Вы станете обо мне думать, Вы увидите, умею ли я быть великодушным. Не пишите мне в Привас, а прямо в Клермон-Ферран. Я вдруг понял, что в Привансе мне делать нечего. После Клермон-Феррана я, возможно, поеду в Лион, но Вы получите от меня весточку раньше.

111

Август 1846 г.

С Сорта парохода, названия которого я не знаю.

Я отправился в Ардешские горы в поисках уединенного местечка1, где бы не было ни избирателей, ни кандидатов, И нашел там такое количество блох и мух, что теперь уж не знаю, не лучше ли было бы остаться на выборы. Перед отъездом из Лиона я получил письмо от Вас, доставившее мне несказанную радость, ибо я стал уже волноваться. Напрасно пытаюсь я привыкнуть к Вашему ко мне небрежению — когда долго нет вестей, я начинаю думать, что с Вами приключилось нечто из ряду вон выходящее. На деле же из ряду вон выходящим было бы, если бы Вы соблаговолили думать обо мне гак часто, как я думаю о Вас. С душевным огорчением узнал я, что в Д... Вы уехали позже, чем предполагали, а следовательно и вернетесь позже. Не сомневаюсь, что в Д... Вы развлекаетесь вовсю, но если вдруг среди всех забав, до которых Вы такая охотница, Вас посетит воспоминание о наших прогулках, Вы совершите весьма похвальный шаг, ускорив Ваш отъезд. Вчера я имел большой успех, устроив ночные посиделки с крестьянами и крестьянками, у которых волосы на голове вставали дыбом от моих рассказов о привидениях. ?Светила изумительная луна, выгодно обрисовывая правильные черты лица и подчеркивая прекрасные черные глаза местных барышень, но ос-ставляя в тени их грязные чулки и немытые руки. Спать я отправился, исполненный гордости от успеха перед совсем новой для меня аудиторией. Однако ж на другой день, увидев при солнечном свете моих арде-шуазок con vilanos manos у pies 64, я почти пожалел о потраченном красноречии. Эта чертова посудина заставляет мое перо скакать в разные стороны пресмешнейшим образом! Надобно пройти специальный курс, чтобы писать на столе, находящемся в беспрестанном движении. К тому же я страшно устал и хочу спать. Потому прощаюсь с Вами. Вы напишете мне в тот же день, как возвратитесь в Париж, и мы, немедля, отправимся на-

вестить наши леса. В Париже я буду, самое позднее, 18-го2, а вернее даже 15-го .

Еще раз прощайте.

112

Париж, 18 августа 1846.

Я прибыл сюда сегодня в состоянии весьма плачевном, с тяжелой головою, проделав одним махом четыреста километров пути. И силы мои могло бы восстановить только Ваше присутствие. Так когда Вы вернетесь? That is the question 65. Вы, как я полагаю, слишком влюблены в море и в морских чудищ, чтобы думать о скором возвращении. А я, поверьте, испытываю в том великую надобность. Я не мог бы перечислить Вам все пеприятности и огорчения, какие свалились на меня за время короткого моего путешествия. Оно напоминает мне сон Глостера 65: «I would not sleep another such a night thaugh I were to live a world of happy days». А вернувшись в Париж, я чувствую себя еще более одиноким; здесь мне тоскливее, чем в любом из городов, которые я только что покинул,— я похожу на эмигранта, вернувшегося на родину, где выросло новое, чуждое ему поколение. За время путешествия я чудовищно постарел — Вы сами в том убедитесь. Да, это так, и я не удивился бы, когда бы со мною произошло то, что приключилось с Эпименидом 2. Всем вышесказанным я хочу лишь подчеркнуть, как мне ужасно тоскливо, какое прескверное у меня настроение и сколь велико мое желание видеть Вас. Увы! Вы и на час не ускорите времени Вашего возвращения. И самое для меня мудрое — смириться. Когда платья Ваши полиняют от морского воздуха или когда из Парижа к Вам прибудут новые туалеты, возможно, Вы и вспомните обо мне. Но я тогда буду в Кёльне или, может быть, в Барселоне. В Кёльн я поеду в начале сентября 3, а в Барселону — в октябре4. Мне чудеса рассказывают об имеющихся там манускриптах. А еще говорят, что для женщины нет ничего в мире приятнее, чем показывать свои красивые платья. Мне нечего предложить Вам взамен подобных радостей. Но я слишком страдал бы, когда бы полагал Вас такою. Великий Боже! Какова бы ни была новость, которую Вы можете сообщить мне, напишите поскорее. Успеем ли мы увидеться, покуда на деревьях еще есть листья? И угостите ли Вы меня нынче монтрейскими персиками? Вы знаете, как я их люблю. Если Вы храните еще нежные воспоминания обо мне, надеюсь, они подскажут Вам великодушное решение. У меня жар и лихорадит так, что я с трудом могу писать.

113

Париж, 22 августа 1846.

Письма наши разминулись. Я надеялся, что Ваше принесет мне добрые вести,— иными словами, сообщение о скором Вашем возвращении. До отъезда Вы, казалось, жаждали побыстрее снова со мною увидеться.

Давно уж я сетую на то, как сильно разнятся у Вас слово и дело. По всей вероятности, время свое Вы проводите столь счастливо и приятно, что пока и не думаете о возвращении в Париж. Вы спрашиваете, правда ли, что оно может доставить мне истинную радость,— какая же Вы злая насмешница. Что до меня, я скучаю тут куда сильнее, нежели во время путешествия, хотя занят довольно и времени свободного для того, чтобы сожалеть об отсутствии в Париже друзей, у меня совсем нет; но, право, не это для меня главное. Вас мне не хватает, Вас и прогулок наших. Когда бы Вы любили их хотя бы вполовину против Ваших слов, перерывов меж ними не было бы вовсе. Я вспоминал их во все время моего путешествия, а нынче более, чем когда бы то ни было. Что же до Вас, Вы их решительно забыли.

В Париже буквально не осталось разумных существ. Одни шапочники да депутаты, что, в конечном счете, одно и то же. В первых числах сентября я полагаю уехать в Кёльн. Неужто до этого я так Вас и не увижу? Я очень опасаюсь, как бы Вы ни объявили, что ради такой малости и возвращаться ие стоит. А там и половина года пройдет в болезнях Ваших да отлучках. Меня мучает желание поехать повидать Вас в ***, и я, вероятно, уступил бы ему, будь я уверен, что Вы отыщете возможности, которые мне не предугадать. Подумайте, однако ж. Прощайте — я слишком в дурном расположении духа, чтобы писать Вам много. Заканчиваю тем, с чего начал, в который раз уже повторяя Вам: ничто не доставит мне большей радости, чем встреча с Вами, особенно если радость эту разделите и Вы. В противном случае оставайтесь в *** сколько душе угодно.

114

• Парижу 3. сентября 1846.

Я воображал— таков уж я есть, что Вы предпочтете одну или две прогулки со мною неделе, проведенною с white bait 66, но коль скоро Вы придерживаетесь другого мнения, да сбудется воля Ваша! Мне даже недостает мужества не писать Вам, что я обещал себе и что должен был бы исполнить, не будь я таким глупцом. В последние два дня поездка моя в Кёльн как будто стала распадаться \ Один из спутников не держит данного мне слова, другой же, вероятно, не поедет вовсе. Таким образом, мне грозит опасность оказаться в одиночестве на берегах голубого Рейна. Но беда в том будет невелика. Главное же, я не знаю, проеду ли я через Париж. И потому нам грозит опасность, то есть опасность грозит мне, увидеться не раньше ноября. Вся ответственность — на Вас. Я знаю, Вы перенесете это с легкостью. В путь я отправлюсь только 12 сентября. А пока, надеюсь, Вы соблаговолите написать мне и дать какие-то поручения. Возможно также, я окажусь в Париже к началу октября, но если у меня найдется хоть капля мужества, я поеду в Страсбург, в Лион и из Лиона — в Марсель 67 68. Боюсь, однако ж, что мужество мне изменит, особенно, если Вы говорите о возвращении. За время Вашего отсутствия постоянно вспоминая Вас, я сделал два Ваших портрета в полный рост. И нахожу в них довольно сходства; правда, они еще нуждаются в доработке. Посмотрим, понравятся ли они Вам. Скучаю я нестерпимо и в утешение хотел бы, чтобы на землю обрушились потоки дождя. Но погода стоит по-прежнему отменная. Только листья падают. К октябрю не останется ни одного.

Вам доставит удовольствие узнать, что в Итальянской опере петухов пускают не реже, чем в прошлом сезоне; к тому же появилась новая Брамбилла3. Осталось там лишь пять неизвестных, да мадемуазель Альбини4; в 1839 году у нее голоса не было, но с некоторых пор она, кажется, его приобрела.

Прощайте — я не могу не сердиться. Особенно же задело меня то, что Вы лишь презрительнейшим молчанием ответили на предложение мое приехать повидать Вас в ***,— значит не будем более об этом думать.

115

Мец, 12 сентября 1846.

Счастье великое, что Вы великодушно соблаговолили подумать о том, чтобы написать мне до моего отъезда, ибо я отправлялся в Германию, не имея от Вас никаких известий. И письмо Ваше получил, буквально уже тронувшись в путь. Согласуясь с Вашими обещаниями, исполнения которых я ожидаю, быть может, с излишней доверчивостью, возвратиться я собираюсь к началу октября, а возможно и 1-го. Надеюсь, что несколько листьев к тому времени еще останется. Поглядим, будете ли Вы as good as your word **. Завтра я еду в Трир, оттуда же — либо в Мейсен, либо в Кёльн, смотря по тому, будет ли располагать погода. Во всяком случае Вы совершите благое дело, написав мне скорейшим образом в Экс-ля-Шапель *, а потом, тоже достаточно скоро, в Брюссель. Нет нужды просить, чтобы Вы писали ь*ежные слова, которые заставили бы меня поскорее возвратиться. Раз пустившись в путь, я не могу уже остановиться, и понадобятся самые прельстительные обещания и посулы, чтобы помешать мне скакать до самой Лапландии. Сдается, я говорил Вам о .двух портретах. Теперь их у меня по меньшей мере три, и при каждой 1 бесплодной попытке я начинал все сначала, не уничтожая предыдущего наброска и не достигая лучших результатов; в конце концов Вы увидите, хорошо или худо послужила мне память. Вы спрашиваете, какое на Вас платье? Право, я не придавал этому никакого значения, да и секрет г сходства восе не в том. Я прихожу в отчаяние оттого, что мне никак не удается схватить непостижимое выражение Вашего лица. Я только что прибыл сюда после бессонной ночи, проведенной в почтовой карете, и голова у меня страшно giddyъ*. Даже свечи на столике, кажется, отплясывают передо мною вальс. Мне сообщили, что завтрашней навигации грозят бесчисленные мели, ибо Мозель до последней степени обмелел, однако ж не эта весть помешает мне заснуть. Может статься, я напишу Вам из какой-нибудь немецкой гостиницы, и уж совершенно очевидно — из Лилля, где я остановлюсь. Оттуда я, по всей вероятности, могу сообщить день своего прибытия. С громадным удовольствием узнал я о том, что в *** Вы скучаете,— я Вам это предсказывал. Привыкнув жить в Париже, невозможно возвращаться в провинцию. В Париже можно сказать и сделать множество глупостей — и их никто не заметит; в провинции же они вырастают в слона. Вероятно подобное случилось и с Вами, настолько я Вас знаю. Я все прощу Вам, если 1 или 2 октября Вы сообщите о Вашем возвращении.