Чтение онлайн

152

Мулен 27 сентября 1852.

Я был очень болен, да и до сих пор чувствую себя довольно слабо, тем паче, что лекарство, которым я лечился — иными словами, мистраль, или северный ветер, наградил меня насморком, утомительным чрезвычайно, а бессонные ночи и постоянные разъезды никак не способствуют избавлению от него. Почти двое суток я находился в состоянии, столь близком к апоплексическому удару, что уже приготовился отправиться вот-вот в царство теней. Я был совсем один и сам за собою ухаживал, а вернее, не ухаживал вовсе, ибо находился в такой прострации физической и душевной, что каждый лишний шаг по комнате давался мне с большим трудом. Разумеется, тоскливо было думать о переходе в мир иной, однако ж еще тоскливее казалось сопротивляться. Вот так, наверное, и уходят люди на тот свет — не болезнь одолевает человека, но полнейшее безразличие ко всему и нежелание бороться. Теперь я жду здесь, покуда один прелат, к которому у меня дело, вернется из своего уединения, Весьма вероятно, что дня два-три мне придется побегать па местам, им указанным, а потом я возвращусь в Париж. Завтра день моего рождения, который я хотел бы провести вместе с Вами. А выходит так, что в этот день я всегда один и в ужасном настроении.

153

Карабанчелъ *, 11 сентября 1853.

По прибытии сюда я застал весь дом за приготовлениями ко дню ангела хозяйки дома. Ставилась комедия, а перед нею, в честь хоаяй-$ Проспер Мерим®

ки и ее дочери, должны были читать 1оа сопровождая декламацию пением. Мне определили заниматься реквизитом: навешивать небеса, чи нить декорации, подрисовывать костюмы и пр., да к тому же репетире-еать с пятью мифологическими богинями, одна из которых уже выступа* ла в любительском театре. Вчера, в роковой день, богини мои выглядели прелестно, но умирали от страха; однако ж прошло все очень удачно Аплодировали дружно, хотя никто не понял весьма туманных стихов автора 1оа, Комедия же его, представлявшая собою перевод пьесы «Добрый вечер, господин Панталон» 2, была несколько лучше, и я не могу не восхититься легкостью, с какою девушки из высшего общества стали вдруг актрисами, да к тому же совсем неплохими. После представления давали бал и ужин, в разгар которого юноша, пользующийся покровительством графини, прочел сочиненные тут же, экспромтом, вполне милые стишки, от коих героиня праздника прослезилась, а гости все осно вательно напились. Нынче утром меня неотступно мучает головная боль и солнце кажется дьявольски горячим. Богинь моих я на два-три дня покидаю, ибо собираюсь в Мадрид посмотреть быков, нанести несколько ви.зитов и поработать в библиотеке. В Мадриде меня прозвали Аполлоном, так как тут у нас девять дам и ни одного мужчины, Девять муз, но, к сожалению, пятеро из них — матери или тетки четверых других; правда, эти четверо — чистокровные андалузки, которые иной раз так свирепо сверкнут глазами, что от них оторваться невозможно, особенно когда они надевают величественный свой наряд и набрасывают пеплум, упорно называемый ими, из одной лишь любви к благозвучию, peplo.

Не сомневаюсь, что у Вас погода хуже, нежели тут.

154

Эскуриал, 5 октября 1853.

Посылаю Вам цветок, который нашел в горах, позади уродливейшего Эскуриалского монастыря *. Такие цветы попадались мне только на Корсике; там они зовутся mucchiallo, а здесь названия их никто не знает. По вечерам, когда налетает ветерок, они пахнут поистине восхитительно, Эскуриал показался мне таким же печальным, каким я увидел его каких-нибудь двадцать лет назад; правда, цивилизация добралась иг сюда: появились железные кровати и котлеты, монахи же и клопы исчезли вовсе. Монахов мне очень недостает — без них тяжеловесная ар-хитектура Херреры выглядит еще нелепее. Сегодня вечером поеду ужинать в Мадрид, ибо не могу более ни дня выносить подобный образ жизни. По всей вероятности в Мадриде я задержусь числа д© 4*5 сего месяца, а затем поеду в Вальядолид, Торо, Замору и Леон, если пого да, до сих пор превосходная, вдруг не испортится, во что трудно пове рить. Я побывал в Толедо и вот здесь. Собираюсь поехать ® Сезгавию ш таким образом увильнуть от балов, которые ужасно мне наскучили. На днях был на открытии большой Оперы, Жалкое зрелище, если не брать во внимание превосходный и очень удобный зрительный зал, наполненный к тому же прехорошенькими женщинами. Актеры же усыпляюще посредственны. Будь Вы здесь, Вы увидели бы самую прекрасную кол-лекцию фруктов, какую только можно встретить. В Мадриде проходит ярмарка, и из самых отдаленных провинций сюда везут фрукты, большинство которых Вам неведомы. Обидно, что их нельзя послать. Если есть тут вещь, которая доставила бы Вам удовольствие, скажите только слово.

455

Мадрид, 25 октября. J85dr

Колония наша распалась, ибо герцогиня соблаговолила разрешиться от бремени дочерью \ Роль сиделки взяла на себя ее мать, а мы всем миром вернулись в город. Я заработал гнуснейший насморк, а дьяволь-ской силы сирокко помогает ему меня прикончить. Но несмотря на от* вратительную погоду, беспрерывно чихая, я отправился все же вчера поглядеть на Кухаресалучшего матадора со времен Монтеса \ Быки оказались такими вялыми, что одного из них пришлось отдать на растерзание собакам, а других из состояния спячки удавалось кое-как вывести лишь с помощью горящих бандерилий. Два человека взлетели в воздух, и какую-то минуту мы почитали их мертвыми, что придало все же известную остроту представлению, которое в противном случае оказалось бы уж совсем никуда не годным. Быки растеряли боевой дух, да ш люди сделались под стать им. Намеченную мною археологическую экспедицию я намереваюсь предпринять, лишь только немного установится погода. Мне обещают бабье лето, а оно все никак же настает Если Вы поручите мне сделать какие-нибудь покупки, вполне возможно, что письмо Ваше я получу вовремя и успею с честью все исполнить. К сожалению, я не вполне еще представляю себе, что есть в этой стране достойного. На всякий случай я купил Вам носовые платки с уродливейшим рисунком, но мне вспомнилось, как Вы, не слишком колеблясь, завладели похожим носовым платком, непонятно откуда ко мне попавшим. Здесь все сплошь одеты по французской моде. Вчера, на бое быков, попадались шляпы. Не нужны ли Вам подвязки и пуговицы? Если их еще носят, напишите, какие Вы хотите, только не медлите. Я читаю, вернее, перечитываю «Вильгельма Мейстера». Странная это книга: самые прекрасные вещи сочетаются в ней с дурацкой наивностью. Во всем, что написал Гёте, гений самым невероятным образом соседствует с типично немецкою тупостью; над собою он смеется или над нами? Напомните мне по возвращении дать Вам почитать «Избирательное сродство» \ Это, думается мне, самое странное и антифранцузское из всего, что он написал. В одном письме из Парижа мне до небес пре* возносили книгу Александра Дюма-сына «Разрыв» 5 или что-то в этом роде. В Мадриде совсем не читают. Я все задавался вопросом, чем ж© занимаются местные дамы в свободное от любовных утех время, но так и не мог найти сколько-нибудь удовлетворительного ответа. Все они мечтают стать императрицами. Одна барышня из Гренады сидела в театре у себя в ложе, когда ей сообщили, что графиня де Теба вышла замуж за императорав. Она вскочила и громко воскликнула: «Ен ese pueblo no hay porvenir!» *

Увлекшись рассказами о многочисленных развлечениях моих, забыл упомянуть о том, что меня избрали членом Академии истории. Заседания там почти так же забавны, как и у нас. Прощайте.

156

Мадрид, 22 ноября 1853,

При мысли о снеге, лежащем в горах Гвадаррамы а, я теряю всякое мужество; однако ж тут солнце сияет ослепительно, хоть и вовсе не греет. По ночам холод стоит собачий, и караул возле дворца сменяется каждые четверть часа. Перед отъездом хочу побывать еще на нескольких заседаниях Кортесов 2, которые открылись третьего дня очень скромно, без королевской речи, ибо роды у Ее Величества предстоят довольноскоро 3, и ее оберегают от излишних волнений. Я уже довольно вникнул в местную политику и знаю достаточно людей из разных партий, чтобы теперь, за неимением быков, забавляться этим спектаклем. Привезу Вам подвязки, раз Вы не хотите пуговиц. Разыскал я их, однако ж, не без труда. Цивилизация так стремительно движется вперед, что почти у всех местных модниц классические ligas былых времен вытеснены резинкою. Когда я попросил горничных показать мне нужную лавку, они принялись в негодовании креститься и заявили, что им не пристало носить старье, годное разве для черни. Проникновение сюда французской моды повергает в ужас — теперь уж и мантилью встретишь редко. Всюду одни шляпы, но какие! Вы от души повеселились бы, увидев шедевры модисток этой столицы. На днях я поехал в Аранхуэс провести пять-шесть часов у одного моего друга \ аукционного барышника г. Саламанка. Это самый остроумный и славный малый из всех, кого я тут встречал. Похоже, он зарабатывает массу денег и умеет их тратить. У него находится время и на дела, и на политику, ибо он был министром и станет им снова, когда того захочет. Грациозен он необыкновенно, и весь с головы до пят чистокровный андалусец. 15-го числа, в день Святой Евгении, во французском посольстве давали бал, на котором появилась госпожа <Суле> 5, жена посланника Соединенных Штатов, в распотешном туалете. Черный бархат, отделанный позументами и мишурой, а на го-

лове — бутафорская диадема. Сын ее — плутоватого вида молодой чело» век6 — весь вечер наводил справки о солидности положения присутствовавших и, разузнав все доскональнейшим образом, послал вызов на дуэль одному весьма высокородному, весьма богатому, крайне глупому герцогу, жаждущему пожить подольше. Переговоры длятся до сих пор, но человеческих жертв не будет.

Прощайте.

157

Мадрид, 28 ноября 1853.

Письма наши разминулись, и Вы, очевидно, получили мое в тот миг81 как я получил Ваше. В моем письме я объясняю Вам, почему задерживаюсь здесь еще на несколько дней. Меня настойчиво уговаривают дождаться la noche buena, то есть Нового года, но я собираюсь быть во Франции, а может быть и в Париже числа 12-го или 15-го, если не слишком подведет погода. Я напишу Вам из Байонны или из Тура, где мне придется остановиться.

Здесь много танцуют, несмотря на траур при дворе \ Только надевают черные перчатки. Все очень взволнованы началом прений в Сена-те г. А речь идет о том, продержится этот кабинет министров или грянет государственный переворот. Оппозиция воодушевлена чрезвычайно и намеревается пройтись палкою по спине графа Сан-Луиса 3. Дом, где я живу, представляет собой нейтральную полосу, на которой встречаются министры и руководители оппозиции, что доставляет известное удовольствие любителям новостей. Круг так называемого местного общества и в самом деле столь ограничен, что если в нем начинается раскол, жить становится просто невозможно. Ведь чем бы в Мадриде ни заниматься, стоит пойти в общественное место, всюду непременно встретишь все тоже триста человек. А потому наблюдать общество это крайне занятно, и лицемерия в нем куда меньше. Хочу рассказать Вам презабавную историю. Тут принято дарить все, что вы похвалите. Так вот, красотка премьер-министра на днях сидела со мною рядом за ужином; глупою она оказалась, как кочан капусты, да к тому же весьма в теле. Она стара тельно обнажала красивые свои плечи, на которые ниспадала гирлянда металлических или стеклянных желудей. Не зная, о чем с ней толковать, я принялся нахваливать как то, так и другое; в ответ она сказала: «Todo ese a la disposision de V.» 81. Прощайте; пишите мне поподробнее. При благоприятных условиях я успею получить весточку от Вас и здесь81 а уж в Байонне всенепременно надеюсь получить от Вас письмо. Почему мне так хочется Вас увидеть? Оттого, верно, что уж очень тягостно привыкать к протоколам Вашим, достойным г. Нессельроде4 своим отсутствием логики и правдоподобия.

158

Лондон *. суббота, 22 июля 185(4)

Я крайне огорчен сообщением о Вашем отъезде; я полагал застать Вае в Париже и не могу свыкнуться с мыслью, что Вы будете вдали от него. А потому я лишен даже удовольствия поссориться с Вами,—постарайтесь же вернуться хотя бы в первых числах августа. Не стану упрекать Вас, ибо уверен, что Вы сделаете все возможное, чтобы со мною проститься. Подумайте, как тяжко прожить столько месяцев* не видя Вас. Словом, Вы знаете, что надобно мне для счастья и, если это вообще вероятно, так оно и будет.

Хрустальный Дворец2 представляет собою гигантский Ноев ковчег; он поистине великолепен своеобразием вещей, в нем представленных* но сам, надо сказать, с точки зрения художественной ценности, весьма посредственен; в целом же мы провели там презабавнейший день.

Я настолько раздосадован Вашим письмом, что не в силах продолжать мое, Прощайте.

159

Париж, 29 июля 1ъ54..

Я приехал сюда позавчера и не написал Вам до сих пор, ибо настроение у меня ужасающее. Оказалось, что один из моих друзей детства 1 болен холерою. Теперь он, говорят, почти уже вне опасности. Пока мы проходили проливы, дул ледяной ветер, наградивший меня катаром или каким-то странным ревматизмом. Грудь точно сжимает железным ободом, и любые движения причиняют боль. И все же нынче вечером я должен ехать в Нормандию, в Кан2, дабы произнести речь перед местными бездельниками. Но сбросив с себя этот груз, я постараюсь как можно скорее возвратиться в Париж. Полагаю быть тут 2 августа, к вечеру. А после того определенных планов у меня нет. Поначалу я думал провести месяц в Венеции, но из-за карантина и прочих сложностей, связанных с холерою, ехать туда, по сути дела, невозможно. Министр предложил мне отправиться в Мюнхен3 представителем неизвестно чего на открывающуюся там баварскую Выставку. Я не сказал ни да, ни нет и оставил решение до возвращения в Париж. Быть может Вы съездите на несколько дней в Лондон, ибо Хрустальный Дворец, право же, того стоит. В отношении художественности и вкуса он на редкость нелеп, но и по замыслу, и по исполнению он столь грандиозен и вместе с тем так прост, что стоит поехать в Англию, дабы это увидеть. Игрушка сия стоит двадцать пять миллионов и представляет собою как бы остов, внутри которого с успехом могли бы вальсировать десятки соборов с высокими шпилями. Последние дни, проведенные мною в Лондоне, оказались довольно интересны для меня и забавны. Я виделся и разговаривал со всеми политическими деятелями; присутствовал на обсуждении субсидий в Палате лордов и Палате общин, где выступали

известные ораторы, притом, как мне показалось, чрезвычайно зло. Наконец, я отменно поужинал. В Хрустальном Дворце кормят превосходно, и Вам, неисправимой гурманке, я всячески рекомендую их кухню. Из Лондона я привез пару подвязок, как меня уверяют, от Боррена 4. Не знаю, чем поддерживают англичанки свои чулки и каким образом добьь вают необходимый сей предмет, но видимо задача это нелегкая и весьма trying * для их добродетели. Приказчик, вручая мне подвязки, покраснел до ушей. Вы говорите мне безмерно приятные вещи, от которых я получал бы величайшее удовольствие, когда бы опыт не развил во мне излишней подозрительности. Я не осмеливаюсь питать надежду на то, чего желаю всего пламеннее. Вы же знаете, что стоит Вам пальцем пошевельнуть, как я тотчас примчусь.

Мне хотелось бы, чтобы Вы поступили так, будто нам грозит опасность никогда более не увидеться в нынешние столь смутные времена. Прощайте; я очень люблю Вас, как бы Вы ни поступили. Пишите мне в Кан, г. Марку5, капитану корабля. Я буду счастлив получить от Ва®-весточку.

160

Париж, 2 августа, вечером, 7854.

Я возвратился нынче утром, вконец разбитый, расстроенный, жалкий и больной. Я так и не избавился от боли в боку и в груди, которая мешает мне найти приемлемое положение для сна. Третьего дня я приехал в Кан, в самый день церемонии \ Повидав секретаря, я принял все возможные меры, дабы избежать официальных визитов. В три часа я вошел в зал Школы правоведения, где увидел восемнадцать или двадцать дам, сидевших на одной из трибун, и сотни две мужчин, каких, судя по-всему, можно увидеть в любом другом городе; тишина стояла первозданная. Речь свою я начал без малейшего волнения, и мне вежливо поаплодировали. Заседание продлилось еще часа полтора и закончилось выступлением одного горбуна двух с половиною футов ростом; он читал свои стихи 2, которые, к слову сказать, оказались не так уж дурны. Затем меня окружили городские власти, и мы отправились обедать в ратушу, где в мою честь устроили банкет, продлившийся всего два часа; подавали превосходную рыбу и восхитительных омаров. Я уже счел было себя свободным, как вдруг поднялся президент общества антикваров, а вслед за ним встали все остальные. Он взял слово и предложил тост за мое здоровье, ибо я — человек выдающийся, да притом в трех ипостасях, а именно: сенатор 3, литератор и ученый. Нас разделял только стол, и во мне кипело безудержное желание швырнуть ему в голову блюдо с ромовым желе. Покуда он говорил, я обдумывал ответ, но ничего не шло в голову. Когда же он умолк, я понял, что от ответа мне не уйти, и начал говорить, не имея ни малейшего представления, как закончу фразу. Говорил я таким образом, да притом весьма уверенно, пять или шесть минут, не слишком отдавая себе отчет в смысле своих слов. Меня заверяли, что красноречив я был необыкновенно, однако ж и после этого свободу я не обрел. В меня вцепился мэр и потащил на концерт, устроенный в пользу бедных дамами и господами из Филармонического общества. Я уселся в приготовленное мне кресло на обозрение многочисленной толпы хорошо одетых людей, прехорошеньких, ослепи» тельно белокожих женщин, одетых как парижанки, если не считать того, что они меньше оголяют плечи и надевают под бальные платья коричневые туфли. Пели ужасающе, да к тому же арии из комических опер; затем высокая разодетая женщина, видимо из местной знати, обошла с хрустальной чашею гостей. Я дал ей двадцать франков, за что был удостоен на редкость неуклюжего реверанса. В полночь меня отвезли домой, где я спал очень плохо, а вернее сказать, совсем не спал. На другой день, в восемь часов утра, за мною пришли — я должен был председательствовать на заседании, уже не имевшем никакого отношения к политике, где читали протокол предыдущего собрания, в котором говорилось, что я произнес блестящую ре^ь. Пришлось мне разразиться спичем — я предлагал изъять из протокола пышные эпитеты, но тщетно. Наконец меня усадили б дилижанс, и вот я тут; все было бы как нельзя лучше, если бы я мог провести с Вами день, дабы прийти в себя. Я не верю, что Вы никоим образом не можете приехать. И потому остаюсь в сомнениях и печали. Министр мой хочет отправить меня на Выставку в Мюнхен. Я отнюдь не горю желанием, но куда же в этом году ехать, как не в Германию? Прощайте; я люблю Вас, как бы Вы ни поступали, и думаю, что это должно хоть сколько-нибудь тронуть Ваше сердце. Можете все-таки написать мне сюда.