Чтение онлайн

Тем не менее я надеюсь, что в самое короткое время движение экипажей возобновится.

123

Париж, март 1848.

Меня тревожит банкротство дома *** *, где, боюсь, Вы держали какие-то средства. Успокойте меня на сей счет, или, если беда все-таки случилась, постараемся утешиться вместе. Долго еще всякий день будет приносить нам новые заботы. Надобно поддерживать друг друга и делиться той толикой мужества, какую каждый из нас сохраняет. Хотите Вы увидеться завтра или позже? В моем представлении прошел уже целый век, как мы не виделись. Прощайте; в прошлый раз Вы были очень милы со мной, и я сожалею, что Вас хватило столь ненадолго.

124

Суббота, 11 марта 1848.

Погода — и та в заговоре против нас и старается досадить нам. Надеюсь, хоть в понедельник она будет милостивее. Но меня беспокоит, что от дождя или холода у Вас разболелось горло. Лечитесь хорошенько и постарайтесь не слишком много думать о том, что происходит. Я чувствую себя вконец разбитым после ночи, проведенной в карауле 1; однако ж, в конце концов, и усталось по нынешним временам имеет свои приятные стороны. Мне мало иметь одну лишь Вашу тень. И мне жаль, что Вы так скоро уехали. Счастье видеть Вас при республике ничуть не меньше, чем было при монархии, а потому не скупитесь. В каком же странном мире мы живем! Но самое главное, мне надобно сказать Вам,— и как можно скорее,— что я люблю Вас с каждым днем, по-моему, все сильнее и что мне очень хотелось бы, чтобы у Вас достало мужества сказать мне то же самое.

125

Париж, (18у марта 1848-

Мне думается, Вы пугаетесь слишком. Обстоятельства складываются не хуже, чем вчера; сие, однако ж, не означает, что все благополучно и опасность миновала. Касательно же намерения отправиться в путешествие, трудно дать какой-либо совет и явственно представить себе затянутое густым туманом наше будущее. Иные полагают, что Париж, если поразмыслить хорошенько, надежнее провинции. Пожалуй и я придерживаюсь того же мнения. В возможность уличных боев я не верю, во-первых, потому, что нет еще к тому причин, а во-вторых, потому, что у одной стороны достает и силы и отваги, тогда как за другою я замечаю лишь пошлость да трусость. И если гражданской войне суждено разразиться, я думаю, что начнется она именно в провинции. И так уж там ощущается довольно сильное раздражение против столичной диктатуры, и, возможно, меры, какие трудно сейчас предвидеть, как раз и вызовут вспышку на западе или где-нибудь еще. Если же говорить о последствиях бунтов, вспомните, во что это вылилось в Париже во времена первой революции и что произошло в провинции совсем недавно. В департаменте Эндр, куда Вы намереваетесь поехать, в Бюзансэ, два года назад вспыхнул бунт 1 много страшнее тех, что были в 93-ем. Разумеется, я не советую Вам ехать, хотя обоснования у меня только теоретические. Я не верю, что опасность может возникнуть там завтра. Но даже если обстоятельства серьезно осложнятся, я полагаю, что Париж по-прежнему останется наиболее надежным местом. И наконец, выбирая между Эндр ом и Булонью, я предпочел бы последнюю, ибо за нею преимущество близости к морю. Однако ж я очень расстроюсь, если Вы уедете, не повидавшись со мною. Не могли бы Вы все же задержаться на несколько дней? Видите, вчера ведь все прошло спокойно. Мы долго еще будем наблюдать подобные процессии2, прежде чем грянут выстрелы, если они вообще когда-нибудь грянут в этой слабой духом стране. Прощайте.

126

Париж, 13 мая 1848.

Я надеялся, что Вы не уедете так скоро и тем более — не попрощавшись. Я даже писал Вам вчера, в надежде увидеться сегодня. Не знаю сам почему, но я никак не могу примириться с Вашим путешествием. Меж тем Вы так и не сказали, сколь продолжительное время намереваетесь пить молоко, а ведь это и есть подлинная причина Вашего отъезда. Очень бы мне хотелось, чтобы в четверг Вы оказались в Париже и, надев новую шляпку, явились в Академию \ где новые шляпки, боюсь, встречаются крайне редко. Потому я, исходя из одних лишь академических интересов, и обращаюсь к Вам с подобной просьбою. Что же до интересов моих, в будущую субботу я полагаю совершить с Вами чудесную прогулку. А если Вы все же захотите в будущий четверг пойти в Академию, пришлите кого-нибудь ко мне за билетами до полудня.

127

Париж, среда, {17} мая 1848.

Все прошло как нельзя лучше \ ибо они столь глупы, что, невзирая на многочисленные ошибки, допущенные палатой депутатов, она одержала верх. Нет ни раненых, ни убитых — все совершенно спокойны. Национальная гвардия и народ преисполнены наинежнейших чувств друг к другу. Все главари бунтарей схвачены, и в боевую готовность приведено столько войск, что на некоторое время можно совершенно успокоиться. Надеюсь, в субботу мы увидимся. В конце концов все сложилось к лучшему. Я присутствовал при драматичнейших сценах, весьма меня заинтересовавших; я Вам о них расскажу.

128

27 июня 1848.

Нынче утром я вернулся домой 1 после короткой четырехдневной кампании, где, не подвергаясь никакой опасности, я мог увидеть все ужасы, творящиеся теперь в стране. Но, несмотря на переполняющую меня боль, я прежде всего чувствую глупость этой нации. Ей нет равных. И я не знаю, возможно ли когда-нибудь вырвать ее из того состояния дикого варварства, какому она так самозабвенно предается. Надеюсь, брат Ваш в добром здравии. Не думаю, чтобы его часть была вовлечена в серьезпые действия. Однако мы с ног валимся от усталости, да к тому же все четыре дня не спали. Не слишком верьте тому, что говорится в газетах о жертвах, разрушениях и пр. Третьего дня я прошел по улице Сент-Антуан; от пушечных выстрелов вылетели стекла из окон и витрины многих магазинов пострадали; разгром, впрочем, не столь велик, как я представлял себе и как мне его описывали. Вот самое любопытное из того, что я видел. Спешу рассказать это Вам, прежде чем пойти спать: 1) Тюрьма де ля Форс уже много часов охраняется национальной гвардией и окружена мятежниками. Они заявили гвардейцам: «Не стреляйте в нас, и мы стрелять не будем. Охраняйте заключенных». 2) Я вошел в дом, стоящий па углу площади Бастилии, чтобы оттуда наблюдать бой; гвардейцы только что перед тем открыли огонь по мятежникам. Я спросил жителей: «Многих из вас взяли?» — «А чего нас брать, мы ведь не воры». Добавьте к тому, что я отвел в Аббатство женщину* отрубавшую солдатам голову кухонным ножом, и мужчину с красными от крови руками, который, вспоров живот раненому, мыл в ране руки. Можете Вы понять сию великую нацию? Верно лишь то, что мы катимся ко всем чертям!

Когда Вы вернетесь? Воевать нам осталось еще не более чем месяца полтора.

129

Париж, 2 июля 1848.

Мне необходимо видеть Вас, чтобы прийти немного в себя после грустных событий последней недели, и я с живейшим удовольствием узнал о намерении Вашем вернуться ранее, чем я предполагал. Париж спокоен, -и так продлится еще довольно долго. Я не думаю, чтобы гражданская война, вернее, война классовая окончилась, но новая, такая же страшная битва кажется мне невероятной. Для этого понадобилось бы бесчисленное множество обстоятельств, сочетание которых не может повториться. По возвращении Вы не найдете уже следов тех мерзостей, какие, вероятно, рисует Вам воображение. Стараниями стекольщиков и маляров большая часть разрушений уже восстановлена. Однако ж боюсь, что к Вашему приезду лица у всех у нас будут вытянутые и еще более печальные, чем в пору Вашего отъезда. Что поделаешь?Ь Такова нынешняя форма правления и надобно к ней привыкать. Мало-помалу мы перестанем думать о завтрашнем дне и почувствуем себя вполне счастливыми, когда, просыпаясь утром, будем знать, что вечер нам предстоит мирный. В сущности больше всего мне не хватает в Париже Вас, и если б Вы были здесь, я, верно, был бы доволен всем остальным. Вот уж три дня, как снова заладил дождь. Покуда я с полнейшею беззаботностью гляжу на его пелену, однако совсем не хотелось бы, чтобы он затянулся надолго. О возвращении своем Вы пишете столь неопределенно, что я решительно не понимаю, на что рассчитывать, а Вы знаете, как важно мне знать точно, сколько времени продлится чистилище. Прощаясь, Вы говорили о полутора месяцах, а нынче пишете, что вернетесь раньше? Что значит раньше? Вот это мне очень хотелось бы знать. Поясните также, какое развитие получили неприятные дела, которые помешали Вам присутствовать на моих именинах *, отмеченных соответствующим числом пушечных выстрелов2. Прощайте; мне необходимо почаще получать от Вас письма, дабы держаться. А потому напишите поскорее и пришлите мне какой-нибудь сувенир. Я непременно думаю о Вас. Я думал о Вас, даже оглядывая брошенные дома на улице Сен-Антуан в то время, пока на площади Бастилии шли бои.

130

Париж, 9 июля 1848.

Вы подобны Антею, который, коснувшись земли, черпает из нее силы. Не успели Вы прикоснуться к родному краю, как вновь обрели все прежние недостатки. Мило, однако ж, Вы ответили на мое письмо. Я просил

Вас сказать, сколько еще времени намереваетесь Вы питаться картофельной мукою; не так трудно, казалось бы, написать число, но Вы предпочли на трех страницах ходить вокруг да около, из чего я понимаю лишь, что Вы бы уже вернулись, когда бы не надумали остаться. Я вижу также, что время Вы проводите довольно приятно. И шарф госпожи *** был, как я и понимал, куплен не для того, чтобы делать из него реликвию. Вы должны были хотя бы уведомить меня, против кого Вы собираетесь при случае его использовать. Короче говоря, Вашим письмом я остался решительно недоволен. Дни тут у нас стоят долгие, жара вполне терпима, и все настолько спокойно, насколько можно желать, вернее надеяться при Республике. Все говорит за то, что передышка продлится довольно долго. С роспуском армии не медлят, и это приносит хорошие плоды. И любопытная происходит вещь: в мятежных предместьях отыскивается множество осведомителей, указывающих тайники и выдающих даже баррикадных предводителей. Вы знаете, сколь добрый знак, когда волки затевают грызню меж собою. Вчера я ездил в Сен-Жермен1 заказывать ужин для Общества библиофилов2. И нашел преспособного повара, к тому же с хорошо подвешенным языком. Он заявил, что зря, мол, клиенты питают иллюзии„ насчет артишоков а ля баричуль, и с полуслова понял, о каких блюдах идет речь, когда я стал перечислять ему самые фантастические названия. Великий человек сей обретается в павильоне, где родился Генрих IV3. Оттуда открывается самый живописный в мире вид. Пройдя два шага, вы оказываетесь в лесу, состоящем из громадных деревьев с чудеснейшим underwood *. И ни души, дабы всем этим наслаждаться! Конечно, чтобы добраться до прелестных этих мест, надобно потратить минут пятьдесят пять. Но разве невозможно поехать как-нибудь туда поужинать или пообедать с мадам...? Прощайте. И поскорее напишие,

131

Париж, понедельнику <i7> июля 1848.

Вы расчудесно все понимаете, когда того захотите, и прислали мне в точности то, о чем я просил Вас; неважно, что это — повтор! Разве не похожу я на незадачливого свергнутого короля? «Я всегда с живейшим удовольствием принимаю и пр.». Не могу выразить, в какой мере мне было приятно вновь почувствовать знакомый запах духов, тем более для меня пленительный, что помню я его так хорошо и у меня связано с ним столько воспоминаний. Наконец-то Вы решились произнести сакраментальное слово. Верно, прошел уже месяц, как Вы уехали, а уезжая, Вы, помнится, говорили о полутора месяцах, из чего можно было вывести, что через две недели я мог бы Вас увидеть; однако Вы тотчас принялись отсчитывать эти полтора месяца на свой манер,— то есть с того дня, как мне написали. Так же приблизительно ведет свои подсчеты дьявол, который, как Вам известно, складывает цифры совсем иначе, нежели добрые

христиане. Назовите же день; возьмемте срок самый отдаленный, какой только я могу Вам дать, ну хотя бы 15 августа. Весьма мирно провели мы день 14 июля 73, несмотря на зловещие предсказания. Истина, если возможно определить ее при том правительстве, какое, на наше счастие, нынче нами правит, истина заключается в том, что вероятность спокойной жизни непонятным образом у нас возросла. Понадобились многие годы на подготовку и четыре месяца на вооружение, чтобы разразились события 23—26 июня 2. Повторение кровавой сей трагедии представляется мне невероятным, по меньшей мере до тех пор, пока нынешние условия коренным образом не изменятся. Меж тем какой-то мелкий заговор, какие-то убийства и даже бунты вполне еще возможны. Нам понадобится еще, быть может, лет пятьдесят на то, чтобы усовершенствоваться: одним — в искусстве строить баррикады, другим — в искусстве разрушать их. А нынче Париж наводнен легко перевозимыми и весьма мощными гаубицами и мортирами, заряженными гранатами. Они представляют собою свежий и, как говорится, довольно веский довод. Но хватит оХе|мха *. Вы и вообразить себе не можете, какую радость доставите мне, приняв приглашение позавтракать с леди ***.

132

Париж, суббота, 5 августа 1848.

Снова заговорили о том, что стреляют, но я нисколько в то не верю. Меж тем нынче вечером друг мой г. Минье1 прогуливался с мадемуазель Дон 2 по садику, что перед домом г. Тьера 3. Пуля бесшумно пролетела откуда-то сверху и ударила в дом, возле окна госпожи Тьер; однако ж, коль скоро у всякой пули есть своя цель, сия избрала себе мясистое местечко двенадцатилетней девочки, сидевшей за оградою садика. Пулю весьма аккуратно извлекли, так что у девочки останется лишь маленький шрам. Но вот кому она предназначалась? Минье? Невероятно. Мадемуазель Дон? Совершенно исключено. Госпожи Тьер не было дома73 самого Тьера тоже. Выстрела никто не слышал, однако пуля была для винтовки, а для духовых ружей используются пули много меньшего калибра. Что до меня, мне думается, это — глупая, как и все происходящее73 попытка республиканцев запугать врага. И я полагаю, что опасаться мы можем только таких пуль. Генерал Кавеньяк4 сказал: «Сначала убьют меня; за мною последует Ламорисьер5; за ним — Бедо6, ну а потом явится герцог Исли7, который все и выметет». Не представляется ли Вам это в некоторой степени пророчеством? Никто не верит, что мы вмешаемся в итальянские дела. Республика окажется немного трусливее монархии. Разве что для отвода глаз изобразит попытку вмешаться — в надежде получить отсрочку и, созвав народ, составить массу протоколов. Одного из друзей моих, возвращавшегося из Италии, обчистили римские добровольцы; они явно предпочитают иметь дело с путешественниками и не трогать хорватов8. Друг мой полагает, что заставить итальянцев воевать невозможно, исключая, пожалуй, пьемонтцев, но они ведь не могут поспеть всюду.