Чтение онлайн

Прилагаю Сент-Эвремона 4. Я совсем было потерял его, и мне понадобились необыкновенные усилия, чтобы вспомнить, где он. Вы поделитесь со мною впечатлениями от отца Канэя. По-моему, после него ничего нельзя читать из литературы XIX века.

Прощайте.

141

Париж, четверг вечером, 2 декабря 1851.

Сколько я могу судить, мы даем последний бой 4, но кто выйдет победителем? Если проиграет президент, мне кажется, что доблестным депутатам придется потесниться и уступить местечко Ледрю-Роллену2. Домой я возвращаюсь совершенно без сил, имея дело, как мне кажется, с одними сумасшедшими. Париж нынче такой, каким он был 24 февраля,—только на сей раз солдаты держат буржуа в страхе. Военные ^ говорят, что уверены в успехе, но Вы знаете, чего стоят дурацкие их предположения. Вот наша прогулка и отложилась...

Прощайте; напишите — и непременно,— участвуют ли Ваши в событиях.

142

Париж, 3 декабря 1851.

Ну что мне сказать Вам? Осведомлен я не более Вашего \ Очевидно одно: солдаты ходят со свирепыми лицами и на сей раз держат буржуа в страхе. Как бы там ни было, мы обошли рифы и несемся теперь невесть куда. Успокойтесь и скажите, когда могу я Вас увидеть.

143

24 марта 1852.

На меня сыпятся все мыслимые неприятности да еще гора работы, а кроме того, повинуясь первому порыву, я взялся совершить рыцарский подвиг, а Вы знаете, что от этого надобно воздерживаться. Бывают минуты, когда я и в самом деле начинаю об этом жалеть. Проблема в том, что по мере изучения оправдательных материалов по делу Либри 4 я получал все более убедительные доказательства его невиновности и теперь взялся за пространную и дикому'не нужную статью для «Ревю» об этом процессе и о различных мелких подлостях, с ним связанных.

Пожалейте меня: на этом можно заработать одни зуботычины; однако ж иной раз сталкиваешься с несправедливостью столь вопиющей, что совершенно теряешь голову.

Когда же наконец пройдемся мы по музею? Я очень был огорчен, узнав о печальной кончине особы, которую Вы любили. Но это — лишний повод нам увидеться и испытать, может ли близость, подобная нашей, излечить от печали. Разумеется, Вы правы, называя жизнь глупейшею вещью, но все-таки не надо судить о ней хуже, чем она есть. Ведь бывают в конце концов в ней и светлые мгновения, и добрая память о них затмевает грустные воспоминания о мгновениях тягостных. Для меня удовольствие вспоминать беседы наши, сильнее неприятного осадка после наших ссор. И надобно запастись изрядною порцией светлых этих воспоминаний...

144

Париж, 22 апреля, вечером, 1852.

Ваше письмо несказанно меня обрадовало. Нервы мои нынче взвинчены, как бывает обыкновенно, когда поддашься первому порыву,— вы ведь и сами знаете, что первые порывы всегда почти искренни. А теперь меня вновь наполняют низменные чувства. Мне угрожают процессом за неуважение к правосудию 1 и нападки на дело, уже завершенное. Я полагаю меру эту достаточно крутой, однако ж все возможно — у siempre lo реог es cierto*. С другой стороны, Школа Хартий2 выпустила когти 3 и готова разорвать меня в клочки. Вероятно мне придется претерпеть некоторое число допросов и вступить в отчаянную полемику. Надеюсь,, к моменту схватки я вновь обрету привычную для меня энергию. Нынче же я в полном тупике, и настроение у меня ужасающее. Благодарю Вас за теплые слова, они трогательны чрезвычайно. Постарайтесь быть в полном здравии, чтобы, если случится, навещать меня в тюрьме.

145

Пятница вечером, 30 апреля 1852~

Драгоценная матушка моя скончалась1; надеюсь, она не слишком мучилась. Черты ее были спокойны, выражение лица мягкое, как это и было ей свойственно. Благодарю Вас за участие, какое Вы к ней проявляли.

Прощайте; думайте обо мне и дайте поскорее о себе знать.

146

Париж, 19 мая 1852.

Неужто такая чудная погода никак на Вас не влияет? Меня она, кажется, просто возродила к жизни. Вчера я был почти убежден, что Вы появитесь — сам не знаю почему, мне казалось, Вы должны были этп почувствовать. Приезжайте же поскорее — мне столько всего надобно сказать Вам. Не знаю, собираются меня вешать или нет,— они поют мне то за здравие, то за упокой. Но что крайне меня fidgetti *, так это мысль о публичной церемонии 1 в присутствии своры отборных негодяев и трех дураков в черном одеянии, несгибаемых, как палки, уверенных в том, что они — важные птицы, которым и не думай высказывать, какое пре--зрение питаешь ты и к одеждам их, и к личности, и к уму.

Прощайте; пришлите мне хотя бы записку.

147

Париж, 22 мая 1852.

Вас утомила наша прогулка? Скажите скорее, что нет. Я жду ответа сегодня же. У меня встреча с моим адвокатом \ который очень мне нравится. По-моему, он человек умный, не слишком многословный и понимающий дело точно так же, как понимаю его я. Это вселяет в меня некоторую надежду .....................

148

(26) мая 1852, среда, пять часов,

Две недели тюрьмы и тысяча франков штрафа Ч Адвокат мой говорил превосходно; судьи были весьма вежливы, и я не нервничал нисколько. В общем я не злился так, как мог бы. Апелляцию подавать я не намерен.

149

27 мая 1852, вечером.

Честное слово, Вы выглядите на редкость изящно! А я пошел тут на днях к судейским и по недомыслию положил в карман тысячефранковую банкноту. Теперь найти ее не могу; трудно, разумеется, предположить, чтобы среди господ столь высокого положения затесался карманный воришка, так что банкнота, верно, испарилась сама собою,— не будем об атом думать. В то же время я имел несчастье как бы прикоснуться к чумному, а потому меня сочли благоразумным посадить на две недели в карантин. Вот уже в самом деле, подлинное несчастье! Друг мой, г. Боше 1 отправляется в тюрьму в конце июня, чак что мы обоснуемся там вместе. А покуда мне решительно необходимо Вас видеть! Мстить я уже начал. Друг мой Солеи 2 был вчера в одном доме, где зашел разговор о моем аресте; и канонир мой тотчас, не потрудившись даже как следует оглядеться, стал палить, что было мочи, из безопасных своих

орудий, сотрясая воздух пышными фразами о глупости, фанфаронстве, тупости, себялюбии наглецов и пр., призвав в свидетели господина во фраке, лицо которого показалось ему знакомо, но род занятий был не*» известен. А это оказался г. <Бозелли>, один из моих судей, который, разумеется, предпочел бы находиться в ту минуту где-нибудь в другом месте. Представьте себе состояние хозяйки дома, гостей, да и, наконец, самого Солеи, предупрежденного слишком поздно; он упал, задыхаясь от смеха, на диван со словами: «Все равно, черт подери, я ни от одного своего слова не откажусь!»

150

Понедельник вечером, {31} мая 1852.

Все время я провожу за чтением переписки Бейля \ Занятие это возвращает меня лет на двадцать назад. Я точно вскрываю мысли человека, мне близко знакомого, чьи взгляды на вещи и на людей оказали удивительное влияние и на мои взгляды. От всего этого в течение часа мне двадцать раз делается попеременно то грустно, то весело и становится ужасно жаль, что я сжег все письма, какие Бейль мне писал 2....

151

Марсель, 12 сентября 1852.

Я съездил в Турень 4, где осмотрел Шамбор под проливным дождем и Сент-Эньян под дождем с передышками. Седьмого я возвратился в Париж под дождем, в тот же день, в разгар грозы, выехал и спустился по Роне в густейшем, хоть глаз выколи, тумане. Лишь на набережной Канебьер я наконец увидел солнце, и вот уже два дня оно сияет во всем своем великолепии. Там я встретил (в Марселе, а не на солнце) моего кузена2 с женою и, посадив их вчера на «Леонида», отправил небесно-лазоревым, точно застывшим морем, по чудесной, не слишком жаркой погоде, о какой Вы там у себя, в сумрачных северных краях Ваших, не имеете ни малейшего представления. Они — единственные родственники, какие у меня остались, хозяева того салона, которому Вы изволили оказать честь, отозвавшись о нем благосклонно. Меня охватило тоскливое чувство одиночества, когда я увидел, как исчезает за островами, которые известны Вам по описаниям в «Графе Монте-Кристо» 3, султан дыма из трубы «Леонида». Я ощутил себя старым неудачником. И подумал, как хорошо было бы, когда бы Вы оказались здесь, и как бы Вы развлеклись в этих краях, которые кажутся мне такими скучными. Я угостил бы Вас двадцатью видами незнакомых Вам фруктов, к примеру, желтыми персиками, дынями, арбузами, ягодами боярышника, свежими фисташками. А помимо того Bbi могли бы день-деньской бродить по турецким и прочим лавчонкам, набитым безделицами, приятнейшими для глаз, но малоприятными для кошелька. Я часто задаюсь вопросом, почему Вы не ездите на юг, и не нахожу для этого никаких убедительных объяснений. Мне предстоит целых три дня, к тому же в полнейшем одиночестве, лазать по горам* не имея возможности обменяться впечатлениями ни с одним существом, говорящим по-французски. Правда, может быть это и лучше, чем иметь дело с жителями маленьких провинциальных городков, ибо с каждым годом они становятся все несносней. Мэры и префекты совершенно теряют тут голову в ожидании прибытия президента: здания префектур белят заново и орлов суют всюду, где .только можно. До каких только нелепиц они ни додумываются! Что за чудной народ! А я страшно боюсь, как бы среди всей этой сумятицы не затерялась корректура «Димитрия»4 — я ведь должен, покуда я здесь, внести в нее исправления, а я так до сих пор ничего и не получил.