Чтение онлайн

— Пусть так, — не стал отрицать Бальдр. Медовуха сладко пощипывала язык, омывая душу светлой печалью. — Ты прозорлив, хозяин, и прав. Плесни-ка мне вон того зелья из своих запасов, — он ткнул пальцем в первую попавшуюся на глаза бутыль. Трактирщик удивленно приподнял бровь, откупорил бутылку и налил гостю вина цвета поздних ягод шиповника. Вино показалось Бальдру кислым, но, войдя во вкус, он задался твердым намерением перепробовать содержимое всех бутылок из хозяйских запасов. Парень за стойкой только посмеивался, споро наполняя кубок за кубком.

— Кажется, я тебя где-то видел, — заявил чернявый спустя десять или двадцать опустевших чаш. — Но не здесь, зуб даю. Ты в «Рагнарёк» ни разу не наведывался. Где ж ты мог мне на глаза попасться?

— Я Б-Бальдр, — содержимое очередной бутыли отдавало тиной и древесными стружками. Не исключено, что Бальдр только что отведал настоя рыбьей чешуи на березовых почках и сделался несколько косноязычен: — Бальдр Одинссон, сын Одина Всеотца. Оч-чень приятно. Тащи следующую.

— Бальдр? — кабатчик вопросительно прищурился. — Точно. Позапрошлой луной на состязаниях лучников, вот где я тебя приметил! Слышь, но коли ты Бальдр, какое у тебя может быть горе? Ты ж это, воплощённая радость мира, красота и эта, как ее, гармония!

— Вот я и говорю, какое у меня может быть горе, — пробормотал Бальдр. — Нет у меня никакого горя. Одна сплошная радость с утра до вечера. Такая радость, от которой в петлю лезть хочется. А я не могу. Мне нельзя. Без меня ничего не будет — ни весны, ни радости. Наливай! — парень расторопно извлек пробку из горлышка очередной бутылки. — Мне горевать нельзя. Не положено. Понимаешь? Всем, любой твари в мире, даже червяку какому-нибудь, можно горевать, когда его мотыгой перерубят, а мне — мне нельзя! Запрещено! Но пить-то мне никто не запрещал, так?

— Кто ж тебе запретит? — поддакнул трактирщик, именем или прозвищем которого Бальдр забыл поинтересоваться. Ну, стоит за стойкой и стоит себе. Главное, чтобы подливать успевал. — Вот и говорю, никто не в силах запретить что-то сыну самого Одина Всемогущего и Вездессущего! Так что за беда-то у тебя стряслась? Ну поведай хоть капельку, страсть ведь как любопытственно! Я твою хозяйку как-то видал издалека, на Торжище. Загляденье, а не хозяйка. Сам бы с такой стал, жаль, не даст…

Бальдр молча показал болтуну кулак. Подавальщик глянул на божественный кулак с уважением, но и не подумал прикусить язык:

— Неужто не угодила чем? Или загуляла? Так ты только намекни — с кем? Мы его быстренько отучим на чужих жен заглядываться!

— Да не в этом дело, — с трудом выговорил Бальдр. — Не в Нанне. Нанна, она что. Она славная. Просто она… она всего лишь Нанна. Не та. Не как другая. Она не понимает, а та бы все поняла.

— А-а, — уважительно затряс черными лохмами парень. — Другая. Тогда понятно. А зазноба как, сговорена уже за кого или мужняя жена, что к ней ни с какой стороны не подступиться?

— Она далеко, — Бальдр едва не выронил ставший неподъемно тяжелым кубок. — Нанна тут, а она далеко. За морями, за горами. За жизнью и за смертью. Там, где обрывается окоем… — он безнадежно махнул рукой. — Давай выпьем. За прекрасных дев, которые никогда не будут рядом с нами.

— Давай, — охотно согласился кабатчик. — И что, никак тебе не свидеться со своей милой?

— Никак, — всхлипнул Бальдр, которому внезапно стало очень жаль себя и своей незадавшейся молодой жизни.

— Совсем никак?

— Совсем-совсем никак. Да она и не захочет. На кой я ей сдался? У меня жена, у меня сын. На мне, — Бальдр очень схоже передразнил суровые отцовские интонации, — ответственность, жабу ее мать! Без моего вмешательства даже прыщи на заднице не вскакивают! А она… она ж ведь такая. Ни на кого не похожая. Единственная.

— А зовут-то ее как? — глаза парня за стойкой искрились лукавым любопытством. Бальдр уже встречал похожий взгляд, но спьяну никак не мог вспомнить, у кого.

— Хель, — твердо и отчетливо, как ему казалось, выговорил Бальдр, но трактирщик все равно переспросил:

— Как? Хельга? Это которая Хельга? Та, что валькирия? Или которая златошвея из Гаваней? Или Хельга — Лебединая Песнь из свиты Фригги? У той да, у той муженек на расправу скор и рука у него ой какая тяжелая…

— Хель, которая дочь Локи, — повторил Бальдр.

С именем своей недостижимой королевы на устах молодой ас грузно рухнул под стойку, по своей везучести умудрившись не приложиться головой как следует. Чернявый кабатчик аж высунулся из-за стойки, поглядеть на удивительное зрелище.

Убедившись, что поверженный хмелем сын Одина жив, но вставать не намерен, трактирщик махнул троллю с подносом, полным трехпинтовых кружек:

— Глыба, будь другом. Оттащи это тело наверх. Брось там где-нибудь, а то неровен час, затопчут по случайности, а мы потом отвечай.

Тролль проворчал что-то неразборчивое, но все же закинул обмякшего Бальдра через каменной твердости плечо и неспешно заковылял по узкой лестнице на второй этаж, где владелец трактира обустроил несколько комнат для останавливающихся на ночлег гостей.

Вообще-то у богов не бывает похмелья. Ну, то есть его не должно быть. Но Бальдра оно накрыло во всем своем мрачном великолепии — с трещащей головой, ощущением пустыни под языком и руками-ногами, совершенно не желавшими никуда двигаться. Перед глазами мелькало что-то выцветше-пестрое, под щекой ощущалось нечто шерстяное и колючее, и, как нерешительно утверждал разум, Бальдр валялся прямо на полу. На очень твердом и жестком полу, застеленном домотканым тонким ковриком.

Над головой у него бурно ссорились.

— Нет, ну как это прикажешь понимать? — возмущался звонкий девичий голосок. — Я возвращаюсь из дальних краев, надеясь встретить тут заботу, ласку и понимание, и что же я обнаруживаю? Два упившихся до состояния бревен тела, валяющихся в обнимку на полу!

Усилием воли Бальдру удалось частично одолеть похмелье. На освободившееся место немедля змеей вполз стыд и укоризненно зашуршал кольцами. Стало быть, никто иной, как сын Одина собственной персоной, валялся пьяным невесть где и в обществе невесть кого! Как теперь родне и друзьям в глаза смотреть, это же недостойно воина и доблестного мужа!