Чтение онлайн

Пятое: вы сообщаете, что все мои указания относительно фондешэн[1321] в Брюгге исполнены. Имейте в виду, что единственное мое указание было о стеклах для картин, но и это относилось не к фондешэн, а гораздо раньше ее, к выставке. Потому я совершенно теряюсь, какие именно мои указания о фондешэн Вы имеете в виду. Вы знаете, что идея фондешэн в Брюгге никогда не входила в мои планы, и Вы совершенно справедливо назвали ее приятным сюрпризом Тюльпинка. Я настолько не знаю местных брюжских и вообще бельгийских настроений и устремлений, что высказываться о чем-то, что принадлежит самостоятельной мысли других, я совершенно не нахожу возможным, чтобы так или иначе, хотя бы в малейшей степени, не утрудить самодеятельность чьих-то действий, тем более что я не видал предварительной программы Тюльпинка и не знаю, какие именно у него основания к выполнению всего этого благого начинания. Пожалуйста, сообщите мне, о каких именно моих указаниях Вы упоминали в письме, тем более что Г. Шклявер сообщает, что по общему положению Бельгии доклад Тюльпинка вообще состояться не может. Также не знаю, какое такое может быть положение в Бельгии, что даже академическое собрание физически не может состояться, ведь это хуже осадного положения. Пожалуйста, разъясните, в чем дело.

Шестое: по вопросу об отношении Стэт Департамента к делу Пакта я только что писал м-м де Во, но не могу не остановиться на этом вопросе и сейчас. Прежде всего, мне совершенно необходимо конкретно знать, в каких именно оскорбительных выражениях отзывались чины Департамента и дипломатического корпуса. Мне это необходимо знать совершенно конкретно, ибо сейчас, при изменении всего правительства, мы будем иметь друзей в соответственных должностях. Тем более мне необходимо знать выражение, на которое Вы намекаете, совершенно конкретно и документально, ибо только таким порядком мы можем действовать во имя справедливости и истины. Как я уже писал м-м де Во, официальное воздержание Стэт Департамента от нашего Пакта объясняется очень просто. С того момента, когда мы обратились в Музейную Комиссию Лиги Наций, всякое касание Пакта к правительству Соединенных Штатов окончилось, и все сделалось исключительно частной инициативой в их глазах. Вы знаете воздержание Америки от Лиги Наций, и проект американского женевского консула, представленный в Лигу Наций и тем вызвавший воздержание Стэт Департамента, является достаточным примером. Там, где Лига Наций, там нет Америки. Но, очевидно, Вы имеете в виду не это общеизвестное соображение. Очевидно, Вы знаете о каких-то недопустимо оскорбительных выражениях определенных лиц. А может быть, даже имели особую переписку с официальными кругами Америки. Вот об этих конкретных недопустимых выражениях будьте добры определенно меня уведомить, чтобы я мог принять соответственные охранительные меры.

Седьмое: поздравляем нового греческого вице-консула в Брюгге[1322].

Еще раз всеми силами прошу Вас сообщить мне совершенно конкретно сведения по всем шести вышеозначенным пунктам. Вы должны сердцем своим чувствовать, как я стремлюсь ко благу и к пресечению зла. Ведь благо и добро есть ведущее начало и не может быть загнано лишь на оборонительные позиции. Но в наших далеких горах мы более всего нуждаемся в самых определенных конкретных фактах, чтобы выйти за пределы пересудов и иметь возможность действовать решительно. Не в моих обычаях пресекать что бы то ни было, если только это не есть прямое выявление зла. Но добро близко истине, а истина должна знать все, как оно есть, со всеми причинами и следствиями. Потому-то так ждем Ваших конкретных позитивных сообщений, в которых Вы можете рассчитывать на нашу поддержку.

Еще раз желаем и Вам, и супруге Вашей, и всей семье все лучшее.

Духом с Вами.

419

Н. К. Рерих — М. де Во Фалипо*

23 ноября 1932 г.[Наггар, Кулу, Пенджаб]

Мой дорогой друг,

Только что получили Ваше письмо от 30 октября, а также письма проф[ессора] Дюбрея[1323]. Вы поистине укрепили наши добрые отношения с экспедицией Ситроена, и мы сердечно благодарим Вас. Вам известно, как энергично я стремлюсь к любой кооперации. Только сотрудничеством и дружелюбием мы можем преуспеть, как сказал Шекспир: «Кротко слушать, добром судить»[1324]. Обращаюсь к Вам с большой просьбой — при первой же возможности передайте проф[ессору] Дюбрею мои самые добрые чувства и мысли. Далее, я бы хотел попросить Вас передать г-ну Тюльпинку наши поздравления с назначением его вице-консулом в Греции. Вы знаете, с какой глубокой симпатией мы относимся к его благородной деятельности.

С глубокой болью в сердце я прочел Ваши выводы о том, что «в Нью-Йорке проводится кампания, направленная против Европейского Центра». Я могу поручиться, что подобная кампания не имеет никакого отношения к группе наших сотрудников. Напротив, я имею многочисленные доказательства и письменные утверждения от всех наших ближайших друзей о том, как высоко они ценят вашу деятельность и как глубоко они восхищаются лично Вами, Вашим неустанным трудом во имя гуманитарных и научных целей. Ваше письмо дало мне повод еще раз сказать Вам об этом в полной сердечности и искренности. Если нам известно о чем-то позитивном или доброжелательном, мы не должны переставать повторять и подчеркивать это. Я не говорю сейчас о чем-то воображаемом, я говорю о фактах, коим я имею многочисленные письменные подтверждения. Я также очень рад тому обстоятельству, что сеньор Лабарт не из США, а иностранец из Пуэрто-Рико. Таким образом, это его личное мнение, которое даже не заслуживает внимания и не имеет никакого отношения к мнению, существующему в Соединенных Штатах. И к нему мы больше не будем возвращаться как к эпизоду незначительному.

Ваше письмо дает мне возможность еще раз обратиться к позиции правительства США в отношении нашего Пакта. Совершенно справедливо, что в глазах правительства наши Учреждения являются частными. Все церкви, университеты, школы находятся точно в таком же положении. Например, совсем недавно в Индии состоялась экспедиция Йельского университета, и американский консул воспринимал ее как совершенно частное предприятие. Должен констатировать, что в 1929 г., после моего возвращения в Штаты, в Вашингтоне все относились весьма сочувственно к идее Пакта. Но позже случилось так, что наше обращение в Лигу Наций вызвало в Америке хорошо известное специфическое отношение ко всему, что связано с Лигой Наций. Нам приходилось слышать даже такие замечания: «Ну, теперь вы отдаете большее предпочтение Лиге Наций, чем нам». Позже появление превосходного Союза в Брюгге под руководством г-на Тюльпинка только усилило это характерное отношение. Но столь типичная отстраненность ни в коей мере не предполагает негативного отношения к нашему Пакту, доказательством тому служат многие письменные утверждения, которые я имею на руках. Вы знаете, что я во всем ищу действительность, факты и Правду. И в этой связи я могу также добавить, что настоящие перемены в правительстве США весьма благоприятны для нас, так как мы ожидаем, что некоторые из наших влиятельных друзей займут в нем высокие посты. Таким образом, не только негативное, но даже равнодушное отношение к вопросам, имеющим отношение к Лиге, в нашем случае может трансформироваться во что-то более жизненное.

Возвращая письмо проф[ессора] Дюбрея, я еще раз шлю Вам сердечную благодарность за Вашу душевную и полную искренность по отношению ко всем нам, на которую мы отвечаем такой же горячей взаимностью.

С наилучшими пожеланиями от мадам Рерих.

Преданный Вам[1325],

[Н. Рерих]

420

Н. К. Рерих — Э. Лихтман

24 ноября 1932 г.[Наггар, Кулу, Пенджаб]

Родная Ояна,

Спасибо за письмо от 4 ноября, из которого вижу, что Вы приняли к сердцу мое предыдущее письмо. Действительно, для всех будущих передвижений нам необходимо думать о средствах. Если положение вещей в Штатах улучшается, то можно ожидать и каких-либо новых благих движений в наших вопросах о средствах. Конечно, уже не Музей как таковой, а «Корпорация картин»[1326] может действовать в этом направлении со всею осмотрительностью и деликатностью, так необходимою в этих вопросах. С одной стороны, может быть, найдутся люди, по примеру той неизвестной нам дамы, имени которой мы так и не узнали, которые понимают и имеют данные о том, что провинциальные и нарождающиеся музеи хотели бы иметь мои картины. Это чисто деловое предложение, и так и должно быть обставлено, но без насилий и навязываний, которые могли бы осложнить что-либо. С другой стороны, быть может, какие-то люди, вроде семьи Дюпонов, могли бы и с каких-то других сторон подойти как к тому же вопросу, так и к общему положению вещей. Отсюда очень трудно судить, как вообще положение рынка и биржи. Конечно, вопрос о погашении частичном долга Музея за картины вполне реален, но требует большой деликатности. Во всяком случае, радостно видеть, что Вы так сосредоточены и на этих вопросах, и на самой главной линии, которая выступает так существенно.

Напишите, как идет Ваша постоянная переписка с м-м де Во, с Таубе, с Лукиным. Всякие перебои в такой переписке по нынешним временам создают панику, хотя бы самые короткие весточки вдохновляют людей и устремляют их к активности. Повторные угрозы из Парижа об отставке лишь показывают на деморализацию, которую приходится заклеивать всеми синдетиконами[1327].

Также интересуемся, чем окончились ваши розыски в ‹…›[1328] Харитонова и всяких Дженеевских гнезд, о чем Упоминалось многократно[1329], значит, там есть какая-то преступная деятельность.

Также устремите ваше дружелюбие и великодушие, чтобы держать внутреннее единение. Ведь не столько подписи на одном листе многого стоят, но нужно удерживать внутреннее единство. Если это часто бывает трудно, то тем лучше задача. Все годы Учения обязывают нас разбираться, где самое главное. Это Самое Главное должно быть утверждаемо поверх всех характеров и личных особенностей. Несомненно, все люди индивидуально разны, но держаться по дружелюбию и великодушию есть прежде всего задача Культуры. Вы понимаете, о чем я говорю, и также понимаете, насколько мы все со всею сердечностью должны настаивать на этом единении, искореняя доброжелательством всякую причину, хотя бы и очень ошибочную. Ведь мы вступаем в 12-й год совместной работы. Ведь и настоящее дело Музея не случайно сделалось Коз Селебр[1330] и является уже высоко показательным на скрижалях культурных движений. Как бы хотелось, чтобы и адвокаты наши поняли, что защитою справедливого дела они вписывают имена свои в историю, где они сохранятся на самых почетных страницах. Пусть все наши ближайшие, и Логван, и Порума, и Радна, и Модра, и Авирах, и С. М.[1331], как неоднократно повторял Вл[адыка], глубоко чувствуют, насколько каждый отдел Учреждения важен и насколько совершенно необходимо отбросить всякие мысли, какие, может быть, могли бы приходить десять лет тому назад, но уже не теперь. Следование Учению обязало ко многому возвышенному, прекрасно созидательному и широко вмещающему. В этом обязательстве, в этой неизменной клятве мы должны превозмочь все мохнатые крошки тьмы и должны преуспеть в великой победе духа. Сегодня 24-е число, и во имя этого числа говорю Вам всем от всего сердца: превозмогите, идите вместе и докажите то дружелюбие и великодушие, которое может быть единственным цементом для Твердыни Пламенной. На этом и целую Вас всех крепко.

Духом с Вами.

421

Н. К. Рерих — М. А. Таубе

№ 51

29 ноября 1932 г.[ «Урусвати»]

ДОВЕРИТЕЛЬНО

Дорогой Михаил Александрович,

Изучая внимательно Ваше прошлое письмо, я вспомнил, что кроме «Потёмкинских деревень», которые по своей оскорбительности удручили меня гораздо больше самых дурных изречений Лабарта, я не ответил на два Ваших очень существенных соображения. Первое о том, кто такое есть мисс Грант, а второе о терроризации Г. Шклявера приказами из Наггара. Мисс Грант — кандидат Колумбийского Университета по отделу Всеобщей литературы, является одним из основных сотрудников наших. Кроме вице-президента в Музее мисс Грант состоит Президентом Религиозного Отдела Женских Организаций в Нью-Йорк Стэт[1332], и уже в 1921 году, когда впервые мы встретились с нею, она состояла редактором журнала «Музыкальная Америка». Я очень рад, что Вы вопросом своим даете мне возможность еще раз указать на высокий стэндинг[1333] мисс Грант в культурно-литературном мире.