Письмо самому себе: Стихотворения и новеллы
Шрифт:
НА МОТИВЫ БЛОКА
1. Город
Без конца, без конца мостовые – До утра будет этот кошмар… Смотрят мертвенно окна слепые На пустынный ночной тротуар. С криком город уснувший молю я Мне отдать, что я в нем потерял. Горло в жалобу сжато больную, Я продрог, я смертельно устал. Ветер гонит меня исступленно. Я иду, задыхаюсь, бегу… И кричу фонарям я зеленым, Что я жить, что я жить не могу! Но лишь хлещется ветер безумно О дома неживые в ответ Да на камни зловеще-бесшумно Припадает испуганный свет. 2. Двойник
В эту ночь над осеннею грязью Низким пологом шли облака. В эту ночь, оборвав наши связи, Я убил своего двойника. Он молил о пощаде и плакал, Я смеялся тихонько и ждал; И когда он качнулся во мраке, Я вонзил ему в сердце кинжал. Закричав, он свалился на плиты И прижал мою руку к губам, И я понял тогда, что убитый Был такой же, как я, – был я сам. Но, на горло ему наступая, Я, свободный, жестокий, другой, Знал, что этой ценой покупаю Долгожданный холодный покой. Я смеялся над нашей борьбою; Но когда я взошел на крыльцо, Я опять увидал за собою Искаженное мукой лицо. АМЕБА
Спирогира – нитчатая водоросль.
Увеличение – х 250.
Живая слизь ползет через нити Изумрудного леса спирогир. Не видя, не слыша, химическим наитием Выпускает отростки в свой микромир. Малая капля зернистой слизи, но Голод ее священно велик: Прозрачная инфузория д осмерти зализана, И новую жертву лижет язык. И так без отдыха, сна, и без смерти Ешь, чтобы жить, и живешь, чтобы есть, Умножая себя в дробильной жертве И неся нам бессмертья благую весть. В мир беззащитный ползешь, многоногая, В мире растений первое «я». И вижу в тебе я далекое, многое – Человека и грозный закон бытия. Мэри Юргенсон-Девернья
КРАСНЫЙ ТЮЛЬПАН
(Перевод с эстонского Б. Нарциссова)
Высокий, прямой, Красный, как пламя зари, С шелковым блеском своих лепестков, К солнцу он был обращен – Так, как сердце мое к любви. День так хорош был, Всё пело, блистало вокруг. Но вечер пришел Со слезами, с обманом, со тьмою, И цветок в темноте закрылся, Одинокий, холодный и гордый. – Сомни, раздави его В пальцах жестоких, – Ты его не заставишь открыться. Но утро придет, Будет утро с новой любовью, И тогда мой тюльпан откроется снова, И будет цвести он, и яркий, и страстный, Как пламя, как кровь, как заря. И так до вечера – смерти – Отдаст он всё, что имеет: Красоту и пламя души До конца, до последнего вздоха, До увядших последних листьев. Красный тюльпан, Сердце мое! Мария Девернья
ДЕВУШКА С ПТИЦАМИ
(Перевод с французского Б. Нарциссова)
Миндаль чуть раскосых глаз И смоль пол платком волос, И на платье – птиц летящих экстаз На фоне цветных полос. Бежит по песку, и следы ее тают На прибрежье у водных сверканий. И, от бега и ветра взлетая, Обезумели птицы на ткани. На скалу, запыхавшись, взбежала И бросилась вниз в набегающий блеск, И птицы на платье ее не сдержали: Был крыльев последний отчаянный всплеск. Так в пене исчезла. А птицы На платье в зеленой волне Пытались еще выплывать, шевелиться, Как будто медузы на дне. РАННЯЯ ПТИЦА
Это – летнею ночью бессонница, Но всё околдовано сном. Даже ветер не хочет, не тронется, И небо – прозрачным стеклом. Оно голубеет, но темное, С проколом острым звезды. И которую ночь, уж не помню я, Изнывают томно сады. А утро шагами котевьими Подползает, чтоб быть наяву. Но месяц, гнездясь за деревьями, Серебром сочится в листву. И туман начинает дымиться, И, ветки крылом шевеля, Прозвенела уж ранняя птица Осколками хрусталя. ЖИЗНЬ
В огороде моем было тесно, но весело: Огуречная сила плетение свесила И кормила шмелей пустоцветами, А шмели изжужжались приветами. Мотылек вытворял пред капустницей Пируэты и всякие всякости, Предвещая червячные пакости, А она-то, в кокетстве искусница, Мотыля приглашала на листья капустные – Для потомства в июле единственно вкусные. И морковки-свекровки со свеклами-Феклами Упивались земными растворами теплыми, А укроп распушил золотистые зонтики И листочки свои, разрезные и тонкие, Где лишь можно ему, меж ботвою просовывал. И не ведали все, что им жизнь уготовала: То ли в суп, то ли в борщ, а не то во щи. И огромное доброе солнце-подсолнечник Языками блестящего желтого пламени Распускалось по краю тихонечко с полночи, Благосклонно взирая на малые овощи И шурша им шершаво-широкими дланями. ДАЧНЫЕ ПАРОВОЗЫ
(Это стихотворение Посвящается Анне Сергеевне Бушман)
(Es war einmal [5] )
ПОЕЗД РЕЛЬСИТ, СКРЕЖЕЩА:
ЖЕ, ЧЕ, ША, ЩА!
Вот и шипом, и паром, и горьким дымком, И гудком начинается этот рассказец: Там, у станции дачной сухим вечерком В темноте подползал паровоз-двоеглазец. Вылезали усталые, теплые дачники, Наслаждались прохладой, спешили домой, Паровозам подобно, курилы-табачники Папиросой пыхтели в прохладе ночной. А вот в полдень к скрещенью являлся курьерский, Громыхал и визжал на тугих тормозах, И гудок у него был и зычный, и зверский, А потом он скорбел, что «зачах, чах-чах-чах!», Из буфета несло аппетитным и жареным, Пассажирки же пахли дыханием роз. И от долгого бега горячий, распаренный, У перрона страдал от жары паровоз. 5
Однажды… (нем.).
* * *
Навстречу нашему времени, В колеса бегущих годов, Я – слов приводные ремни На быстрые шкивы мозгов! Нелегкое дело, товарищ, Ломать одиночества крепь, Из сердца и сердца сваривать Стальную гремучую цепь. И вот, я – настойчивый зодчий, И тот, кто вздувает меха, – Инженер, и – потный рабочий, Молотобоец в кузне стиха, – Я должен в словесном железе Ковать, скрежетать и разжечь, Затем чтобы пламя поэзии Прорвало плавильную печь! РИСУНОК САЛЬВАДОРА ДАЛИ
А на эту складскую платформу нельзя: Понаставлены часовые, Оттого что грызутся, по слизи скользя, Там бараньи желудки живые. Так блестят – точно кто-то в воде полоскал… Раскидались и вяло раздрябли. Но с глазами, с зубами в белесый оскал, Синеватые – видно, озябли. А свирепы: ползет и с коротким смешком Морщит губы, весь слизью облизан. А другой – синеватым и плоским мешком С парапета свисает, загрызай. Он сомкнул на провалах глазниц Опахала печальных ресниц. ВЗБУЛДЫБУЙ
Грязевые пруды, как бельма, По долине то здесь, то там. И учуем тяжелую прель мы, Подходя к прибрежным кустам. А придешь – большеногие птицы Тут заманят тебя на песок. А песок-то – плывун, он струится, Засосёт у сизых осок. Но случайного путника ловит И в зловонный дурман берет, И в трясине могилу готовит Там же серый водоурод. А живущий в глуби бездонной, Удоволен, из серных струй, Точно выбросив круглый буй, На белесые глади лагуны, Взбулькнув, вынырнет Взбулдыбуй. Поделиться с друзьями: