Чтение онлайн

Штат собрали в холле на третьем этаже и объявили, что наша организация класса 5 стала «Сент-Хиллом» за два месяца — в рекордный срок за всю историю Саентологии! То есть ни в одной стране мира им никогда не становились так быстро, включая «Сент-Хилл без кавычек», где пост Исполнительного директора принадлежал самому Хаббарду. Публика об этом еще не знала — тогда это была эксклюзивная информация только для штата. Мы долго-долго хлопали в ладоши, радостно кричали, топали и поздравляли друг друга. Радовался и новенький начальник отдела обучения, поскольку собрать в академии более двухсот студентов полного дня до этого не удавалось никому в России. Ко всему прочему, мы стали первой организацией такого класса в СНГ. Через несколько дней намечался праздник по случаю Четырнадцатой Годовщины спуска на воду корабля «Фривиндз», где событие о небывалой скорости расширения в бывшем СССР решили сделать достоянием мировой саентологической общественности. Питерские торжества по этому поводу должны были состояться в Д.К. имени Газа, у станции метро «Кировский завод». Мы приехали задолго до начала и несколько часов репетировали представление. Все начиналось с того, что в полной темноте раздавался одинокий бой малого барабана. Затем вспыхивали перемещающиеся прожектора, дробь превращалась в поспешный марш, под который с обеих сторон сцены, вышагивая друг за другом, появлялись молодые, красивые саентологи в белых рубашках. В руках у каждого — по флагу, соответствующему одному из трех государственных цветов. В начале шли самые высокие — с белыми, затем, ниже ростом — с синими и замыкали обе колонны невысокие саентологи с красными флагами. Двое самых первых несли стяг Российской Федерации и какое-то саентологическое знамя. В центре мы пересекались крест-накрест, проходили двойной шеренгой вдоль края, спускались в зал, шагали через середину, возвращались и убегали за кулисы. Направляющие оставались по краям сцены, молча демонстрировать внушительную атрибутику. Потом по сценарию должны были выйти разные саентологические лидеры и сделать торжественное заявление. На репетиции в этот момент выходил худой невысокий паренек в больших белых кроссовках и женщина в джинсах. Оба незнакомые.

В намеченное время саентологическая паства собралась в зале и почти сразу начался фильм, с показом церемонии празднования на «Фривиндзе». Весь персонал тихо вывели и собрали внизу перед гардеробом дворца культуры. Затем около двухсот человек, не произнося ни звука (мы готовили сюрприз, поэтому перемещение должно было остаться незаметным) прошли по длинным подвальным коридорам и, поднявшись по узкой служебной лестнице, оказавшись как раз за сценой. Тем, кто должен был выходить с флагами, раздали флаги, построили и зазвучала барабанная дробь. Дальше все происходило, как и планировалось. Представление приняли на ура, несмотря на то, что кто-то из девчонок потерял туфлю, а невзрачный юноша и женщина оказались Корпусом Вселенной, который все так ждали. Чуть позже они появились на сцене в черной, с иголочки, униформе, похожей на офицерскую военную и блестящих черных ботинках, производя уже совершенно иное впечатление (что, впрочем, не затмило удивления малочисленностью состава). Публике сказали главную новость, а потом попросили весь штат выйти на сцену. Дальше были долгие-долгие аплодисменты и нас переполняло удовлетворение от общей благодарности за свою нелегкую, но необходимую работу.

Утром, по завершении координации, начальница отдела технического обслуживания — Юля Варгунова, руководившая всеми АНЦХ, велела мне ненадолго задержаться. Вообще администраторов Направляющего Центра Хаббарда до этого времени было четверо. Люба Корш и я в основном находились в холле для преклиров и лишь по необходимости поднимались наверх. Еще двое сотрудников обслуживали непосредственно НЦХ, пока один из них не уволился. Теперь меня ставили на его место с условием в «свободное» время помогать внизу. В круг новых обязанностей вошли снабжение отдела распечатками необходимых технических бюллетеней ЛРХ, различными мелочами, вроде скрепок и авторучек, уборка в одиторских кабинках, инвентаризация Е-метров, и поиск в архиве своего рода «личных дел». Последнее вызывало особую гордость, поскольку являлось допуском в одну из святая святых и, по словам главного К/С, могло быть доверено только сотрудникам не ниже статуса 2. Таковым из АНЦХ не являлся никто, поэтому секретарю отделения со всеми остальными приходилось закрывать глаза на это нарушение.

Утренние закрытые собрания в НЦХ стали для меня одним из самых ярких впечатлений тех дней. Были еще регулярные сборы всего штата, но атмосфера там стояла совершенно не та — толпа едва проснувшегося персонала, публичные отчеты секретарей отделений, занудные объявления… Здесь же находились только сливки — дюжина саентологических одиторов, возглавляемая самым обученным в России техническим специалистом — главным кейс-супервайзером, а заодно и клиром — Марией Илгач, о которой Люба Корш с невероятным трепетом говорила почти шепотом. Также там часто присутствовала Галина Петровна Шуринова с высшими руководящими сотрудниками, и я очень ценил, что возможность находиться среди них выпала и мне.

Однажды, на своей законной паре, я уже приготовился в очередной раз одолеть какое-то инструктивное письмо из Статуса 1, но в класс зашла Аня — супервайзер практики ДСХ — и попросила меня побыть одитором. Эта идея меня, определенно, не прельщала, потому что я думал только о том, чтобы как можно скорее выучиться на полноценного штатного сотрудника и совершенно не хотел на что бы то ни было отвлекаться. Аня пояснила, что уже прошлась по всей организации и, что я — ее последняя надежда. В случае моего отказа сессию придется отменить, а преклир завтра будет уже в другом городе, за многие километры от ближайшего Центра Дианетики. Учтя сложившиеся обстоятельства, я согласился. В классе практики дианетического семинара нас ждала женщина лет 35, и Аня представила нас друг другу (у женщины было какое-то странное, восточное имя, которое я так и не смог припомнить). Инцидент, который она хотела рассмотреть, произошел у неё на родине, и люди там говорили на языке, которым никто из нас не владел. Аня объяснила, что даже в этом случае заряд снять можно. Для этого потребуется соблюдать простое правило: рассказывать о происходящем следует на русском, чтобы я понимал суть, но все слова, произнесенные в инциденте, проговаривать на родном, как в тот момент. Это был настоящий вызов реактивному банку. Я начал сессию. Через несколько минут, погрузившись в переживания, наш преклир стал отчаянно рыдать, и Ане даже пришлось предложить ей салфетки. Она все время отклонялась от условия, переводя на русский то, что не следовало, либо, наоборот, переходила полностью на свой родной язык. Только по продолжительности мы догадывались, что прямая речь давно закончена, и тогда нам приходилось прерываться, напоминая о строгом следовании установленному правилу. Лицо женщины напряглось, веки дрожали, а из-под ресниц то и дело катились тяжелые слезы. Было очевидно, что эта история отравляла ей жизнь, и мне очень хотелось, чтобы на этот раз все сработало как часы. По моим указаниям она снова и снова рассказывала свой случай, находя все новые подробности. Вскоре ее эмоциональное повествование окрасилось гневом, затем смягчилось антагонизмом, а потом и вовсе стихло, превратясь в скуку. Она еще несколько раз пересказала произошедшее, и на ее заплаканном лице засверкала широкая счастливая улыбка. В этот момент внутри меня как будто пробежало электричество. Впервые за все время, что мне пришлось быть одитором, и, быть может, вообще впервые за все время, я пережил такое сильнейшее удовлетворение оттого, что помог другому человеку. Хотя, конечно, последствия этой победы можно было только предполагать, ведь ее влияние на дальнейшую жизнь той женщины мне совершенно не известно. Тем не менее, тогда меня накрыло самыми сильными, искренними впечатлениями, и на память пришли слова Рона Хаббарда: «Мне нравится помогать другим, и для меня величайшее удовольствие в жизни видеть, как человек освобождается от теней, омрачающих его дни. Эти тени кажутся ему такими плотными и ложатся на него таким тяжким бременем, что когда он обнаруживает, что это лишь тени, и он может видеть сквозь них, проходить сквозь них и вновь оказываться на солнце, он в полнейшем восторге. И боюсь, что я в таком же восторге, как и он» [16; с.612].

Зарплата стажера в «Сент-Хилле» действительно была несколько выше, чем в миссии, но существовать на нее (300–500 рублей в неделю) все равно еще было нельзя. Родители, хотя и не противились моему возвращению в Центр, все же поставили условие, что, в основном, я должен буду обеспечивать себя сам. Первое время я держался засчет резерва, который оставался со времен работы в семейном бизнесе, но он быстро истощился, и жить стало не на что. Дима Сидоренко — один из ответственных за найм персонала, подписывавших меня в штат — предложил последовать его примеру и перейти на диету из ячменной каши, о пользе которой писал ЛРХ, но этот вариант я отверг, как слишком радикальный. Узнав о моих посещениях саентологического кафе, Саша Кусова (ответственная за стажеров) смогла помочь более существенно. Она порекомендовала столовую в подвале «Октябрьской», где можно было взять первое, второе и третье менее чем за 50 рублей (судя по всему, там распродавали остатки с гостиничной кухни). Большинство рядовых сотрудников и даже некоторые саентологические одиторы питались именно там. Это несколько сократило мои расходы, но трактир открывался всего на несколько часов, поэтому решал только проблему обедов, и, прикинув, что материальные запасы все равно тают слишком быстро, я опять пришел к Саше за советом. Ходить на работу пешком, дабы сэкономить на транспортных расходах, я наотрез отказался (3 часа в один конец), также как и занять у кого-нибудь денег до становления статусом 2. Тогда Саша подала еще одну идею — подрабатывать в Центре ночным сторожем. Понимая, что это единственное разумное и доступное решение, пришлось соглашаться. Этик-офицер, в чьем ведении находились охранники, дал возможность пробежаться глазами по стопке разрозненных листков с моими обязанностями и внес меня в список. Я оказался не единственным стажером, нуждающимся в деньгах, поэтому в организации числилось около дюжины попеременно меняющихся ночных караульщиков.

После четверти одиннадцатого я должен был выпроваживать всех, у кого не оказывалось на то специального разрешения и, включив подсветку надписи «Саентология» на фасаде здания, до утра ходить по опустевшему «Сент-Хиллу». Еще следовало несколько раз подниматься на чердак, где главной ценностью являлся единственный приличный в организации кондиционер, обслуживающий парочку из Корпуса Вселенной. В само их помещение не допускались даже охранники. Оно находилось на последнем этаже, куда вела темная лестница с отдельным входом, а все окна плотно закрывались массивными жалюзями. Поговаривали, что ими проводится секретная работа по созданию абсолютной безопасности здания от внешних и внутренних врагов, прежде чем сюда можно будет завезти материалы уровней ОТ.

В Центре всегда находились несколько членов Морской Организации. Многие из них сидели в глухих каморках, выполняя специальные задания и вели вообще какую-то потаенную жизнь. К примеру, однажды я наблюдал их настойчивые требования обеспечить им условия для сжигания рабочих бумаг. Иногда они вмешивались в дела организации и отдавали указания, рассчитывая на беспрекословное выполнение. Со временем я отметил интересную особенность — среди членов Си-орга почти нет нормальных, средних людей, которых можно встретить на улице, в обычной жизни. Они либо ослепляли внутренней энергией, положительными эмоциями и способностями, либо на последнем издыхании грозили порвать на тряпочки всех и вся, а в случае провала моментально скончаться на месте. В какой-то мере это было справедливо и для простых штатных сотрудников, но в отношении элитного братства в особенности. Иногда мне удавалось слышать истории про Морскую организацию, но все они начинались словами: «А мне рассказывали…». И вот как-то раз посреди ночи раздался звонок. Мы впустили двух девушек из Московского ГЦХ, приехавших на первой электричке. Одна из них — невысокого роста, ухоженная и задорная, засела посреди охранников и принялась травить байки про свою красивую жизнь в Си-орге. Так у меня появилась возможность послушать об этом, что называется «из первоисточника». Несколько интересных фактов: этик-офицеры, или как их правильнее там называть — МАА (Master-at-arms — старшина на корабле, отвечающий за порядок), могут отправить выписывать О/В, если у сотрудника «нет блеска в глазах». Уборка принимается следующим образом. Один из руководителей надевает белоснежную перчатку и проводит ею по стенам, мебели, лепесткам комнатных растений и далее — где захочет. Если после этого на ней останется хоть след пыли — уборка повторяется от начала до конца. Затем снова делается процедура с перчаткой, и так до тех пор, пока чистота, по мнению проверяющего, не станет идеальной. Еще там изучают каратэ, никогда не обсуждают приказы старшего по званию, ходят по улице не меньше чем по двое и отмечают праздник, кажется, «Чипсов, крекеров и пива», придуманный специально для них ЛРХ. В этот день, единственный раз в году, члены МО закрываются у себя на базе, приглашают ди-джея и колбасятся, напиваясь в стельку. Они мастера на все руки, работают без выходных с раннего утра до поздней ночи и частенько не спят по несколько суток, выполняя аврал. Иногда дерутся. Все-таки клирование планеты — штука нелегкая.

Впрочем, и моя собственная жизнь начинала очень сильно походить на «житие святых». С семисотрублевым недельным жалованием уже можно было смириться на время стажерства, однако мытарства, которые стояли за этим «благополучием», наводили на очень нехорошие мысли. Принимать обличие цербера приходилось три ночи в неделю — разумеется, не считая основной работы. График выглядел примерно так: я приходил к 9-30 и до 21 часа выполнял обязанности АНЦХ. Затем заступал на пост охранника, работал всю ночь, и с утра опять превращался в улыбчивого администратора. После 21 часа, полуживой, я плелся домой спать, и в 9-30 должен был быть на общем сборе как огурчик, потому что меня снова ждал рабочий день, ночь и день следующих суток. Так должно было повторяться из раза в раз, пока я не стану полноправным сотрудником. Какое-то время я еще на это надеялся и приезжал в редкий выходной (если на него не падала смена) учиться сверхурочно. В этом случае за неделю удавалось посетить 3–4 пары (после бессонной ночи обучение запрещалось), поэтому к началу третьего месяца моей работы я все еще пережевывал пресловутый «Статус 1». И это учитывая, что БСМ мне зачли после повторного экзамена, на второй день после подписания контракта, разрешив сразу приступать к административным курсам!

Несмотря на то, что организация располагала внушительной численностью сотрудников, полной академией, предоставляла более сотни часов саентологического одитинга в день, и громко именовалась «Сент-Хиллом», ее внутренний уклад, по существу, не отличался от работы маленькой миссии. Будучи по долгу службы в курсе предоставления услуг, я воочию видел, что из персонала одитировалось только несколько человек, входящих в руководство, и лишь изредка — обычные сотрудники. Но даже этими счастливчиками были те, кто имел возможность оплачивать одитинг по льготной 50 % ставке, полагавшейся работавшим по трудовому договору (по этой причине контракт заключали даже состоятельные саентологи, причем скидка распространялась на ближайших родственников). Корпус Вселенной оказался совсем не тем, что представляли себе стажеры. Да, он действительно прибыл поднимать штат по Таблице ступеней, но в сферу его ответственности входили только и исключительно те, кто уже достиг состояния клир! Я знал только двух клиров в персонале: ИД — Галину Петровну Шуринову и главного К/С — Марию Илгач. «Прочих» должны были подтягивать наши же штатные одиторы, которые и без того не справлялись с лавиной публики (одитировать своих могли только незанятые одиторы, только лучших, и если общая статистика организации, согласно этическим состояниям, находится выше, кажется, Чрезвычайного положения). Я снова стоял по колено в навозе у трона высшей истины, и, осознав очевидную бесперспективность, принял решение уходить.

Как и полагалось, я поставил об этом в известность Ответственного за стажеров. Саша пообещала поговорить на эту тему немного позже. Настал вечер, но разговора не состоялось. Утром я напомнил ей о своем решении, но история повторилась вновь. На следующий день произошло то же самое. И на следующий тоже. Работать в таких условиях оказалось невыносимо вдвойне — ведь я общался с публикой и, чтобы честно выполнять свои обязанности, должен был представлять Саентологию только в лучшем свете, в то время как внутри кипела досада и разочарование. Через неделю я понял — Саша просто надеется, что я передумаю и потому молча выжидала положительного исхода. Мне не осталось ничего, кроме как полностью бросить пост и только после этого получить направление на этику для дальнейшего разбора полетов.