Чтение онлайн

Девочка повернулась и посмотрела на Себастьяна. Он едва заметно кивнул.

Музыка, что зазвучала после, была прекрасна. Ничуть не хуже исполнения прославленного пианиста, но Эстер интерпретировала мелодию иначе, расставила акценты так, как ей хотелось, преобразила сонату, дополнив ее глубиной и чем-то незримым, сокровенным. Она играла гладко, превосходно, а у стоявшего рядом музыканта нелепо вытянулось лицо и округлились глаза. Когда музыка закончилась, Соавэ встрепенулся.

— Это… — Феликс запнулся и прочистил горло. — Это шутка? — он резко тряхнул головой. — Великолепно, девочка, изумительно! Это счастливый день! Я слышал о подобном, но сам еще ни разу не видел. Великолепно! Замечательно!

Пианист продолжал ликовать, а Эстер серьезно смотрела на Бастиана, слегка склонив голову, будто бы спрашивая: «Что происходит?» Вечером того же дня он объяснит ей все. Расскажет, что многие вещи, такие, как игра на фортепиано, большинству даются с огромным трудом. Он объяснит, что ее данные превосходят любой известный ранее максимум.

— Для тебя нет ничего невозможно, — он сидел на краешке кровати, с нежностью перебирая светлые локоны. — Ты совершенство. Мое совершенство.

Девочка засыпала. Она медленно погружалась в сон, а Себастьян Майер любовался ей, практически не дыша. Тяжелые веки сомкнулись, дыхание стало ровным и глубоким.

«Я тебя люблю, родная», — подумал он. Эстер сонно открыла глаза, посмотрела на него и сказала:

— И я тебя люблю, папа.

Любознательность Эстер не знала границ. Совершенный разум всегда находился в поисках новой информации. И разум этот был всеяден. Математическая логика и программирование, живопись и литература, микробиология и генетика, — к семи годам маленькая девочка из России знала не меньше выпускника Цюрихского университета. Себастьян дал ей доступ к собственным ресурсам: подпискам на научные журналы, электронным библиотекам, — и Эстер читала все без разбора.

В лаборатории, что теперь единолично принадлежала Бастиану, — Бремер перебралась в тесную комнатку Кристофа практически сразу после возвращения домой, — расположилось цифровое пианино. В точности такой же инструмент стоял и у них дома, а дни, наполненные радостью и счастьем, теперь начинались с музыки.

Бетховен, Лист, Рахманинов, Шопен. Она играла сложнейшие произведения так, словно они были школьной программой для младших классов. Скарлатти, Дебюсси, Черни, Клементи. Девочка составляла импровизации и вариации на шедевры прошлого, дополняя и улучшая древнее наследие. Впоследствии она познакомится и с другими музыкальными инструментами и без каких-либо усилий освоит их все, но именно игра на фортепиано навсегда останется для нее любимым хобби.

Благодаря Эстер Себастьян увидел ту часть эпохи НСГМ, что никогда бы ему не открылась без дочери: композиторы нового поколения создавали этюды и ноктюрны, по глубине и чувственности не уступающие произведениям мастеров классики.

Через Эстер он узнал мир во всех его красках, понял, как скудно и нелепо жил до появления девочки. Понял, как же все-таки ему повезло. Ведь не будь ее — не стало бы и его. Не было бы обновленного Себастьяна Майера, совершенно точно. Остался бы тот нелюдимый, замкнутый и до отчаяния устремленный к мечтам доктор, которого так яростно не любили многие и многие. И жил бы он с чужой женщиной, бессмысленно коротая век, искал бы истину среди инвалидов, а, не найдя ее, опустился бы до поисков оной на дне пустого бокала. Наверняка так.

Но судьба подарила ему второй шанс, и благодарность его не знала меры.

Когда Эстер исполнилось восемь, Бастиан арендовал небольшую моторку и, впервые в жизни девочки, показал ей Цюрихское озеро с нового ракурса. Они много раз гуляли по берегу, любовались Альпами, но с воды привычный вид преображался.

Себастьян заглушил мотор, когда знакомые очертания города слились в полоску едва различимых серых зданий. Они долго молчали. Купались в лучах жаркого июльского солнца, наблюдали за бликами на воде, за мерными всполохами небольших волн, мечтательно смотрели на заснеженные вершины близких гор, настолько близких, что временами ощущался легкий холодок на коже. Бастиан прислушивался к всплескам воды, к далеким крикам птиц, парящих где-то далеко и незримо, и к своим чувствам.

— Мы с мамой часто ездили на озера, — наконец сказал он, нарушив приятное молчание. — Хорошие были времена.

— Ты по ней скучаешь?

Она не говорила. Шептала. Голос девочки звучал так ласково и нежно, и так гармонично вливался в общий поток природных звуков, что казался Бастиану неотделимой частью этого места. Эстер сидела на краю моторки, вглядываясь куда-то вверх, в бесконечную синеву ясного неба, а кудрявые светлые локоны развевались на легком ветру.

— Да, родная, — признался Себастьян.

Она и так знала ответ. В этом сомнений не было. Эстер знала все.

— Мне ее не хватает порой, — продолжил он. — Но, если честно, я о ней давно не вспоминал.

— Почему?

— Потому что годы с ней были прекрасными. А все, что после — оказалось страшным, скучным и серым.

— Тогда было лучше, чем сейчас?

— Нет, — он улыбнулся. — Лучше, чем сейчас, никогда не было.

Девочка протянула руку, тонкие пальчики погрузились в чистую воду озера.

— Холодная, — сказала она. И задумалась. — А ты бы хотел ее вернуть?

— Кого?

— Маму.

Глаза Эстер блеснули ярко-синим. Она выжидающе смотрела на Себастьяна, и во взгляде ее читалось искренне любопытство. Интерес.

— Да, наверное, — помедлив, ответил он. — Но… Она умерла очень давно, и так же давно я смирился с этим.

И вновь размеренные звуки природы заполнили паузу. Лодка вальяжно покачивалась на низких волнах, а мысли Бастиана вернулись к тому далекому времени, когда Беата Майер, Беата Эстер Майер, жила и радовалась жизни. Тогда все было иначе — просто и ясно. Он уже не раз возвращался к историям из детства, рассказывал девочке о матери, о брате, о своих мыслях и мечтах. Но Себастьян никогда не говорил ей о мелочах, о тех маленьких секретах и тайнах, что неразрывно связывали сына и мать.

— У нас была любимая песня, — погрузившись в воспоминания, улыбнулся он. — Ну, как любимая — мама любила ее петь и играть, а я обожал слушать. Очень старая песня Жака Брель. Ее частенько играли по радио в какой-то новомодной перепевке, когда мне было не больше тринадцати, но душа текста была прекрасна, — он надолго замолчал. Эстер не тревожила тишину. — Я все еще помню это, помню музыку. Мама подобрала ее сама, сочинила… И помню ее голос.

Женщина сидит за роялем, романтично склонив голову. Она поднимет руки, медленно и чувственно. Ее глаза закрыты. Пальцы касаются клавиш, моментально находят нужные ноты и порождают первый аккорд. Слова следуют за тонами, почти сразу же, почти без паузы. Прекрасно и высоко, чисто и пронзительно.

Женщина сидит за роялем в центре большого зала местного театра. Несколько секунд назад она объявила следующую песню, сказала, что слова принадлежат автору из прошлого века, но музыка принадлежит ей. А мальчик, что расположился в ближайшем ряду, услышав название произведения, замирает. Он слушает пение и игру и точно знает — женщина поет для него. Только для него одного.

— Как называлась… Называется песня? — Эстер деликатно прервала воспоминания.

— Ne me quitte pas.

Мир отдалился. Слова, волшебная фраза, что не произносилась уже невероятно давно, хлестко и стремительно ударила воспоминаниями. «Милый мой Бастиан. Я умираю. И мы ничего не можем с этим сделать. Не знаю, сможешь ли ты простить…» Она написала письмо от руки и направила почтой. Специально, чтобы дольше шло. А он учился на последнем курсе Цюрихского университета и, получив страшное известие, едва не потерял сознание…