Чтение онлайн

Лицо его мертво.

Слышна песня жаворонка.

И, словно поднимаясь вместе с птицей над полем, мы видим, что не только Климченко был убит в этом бою. Их много. Все они лежат головами к высоте и напоминают издали неубранные с осени снопы.

В поле, среди павших в бою, ходят санитары с носилками. Пятеро солдат также ищут кого-то.

Вот они остановились возле Климченко.

Камера все ниже и ниже опускается к ним.

Один солдат встал на колени и приложил голову к груди лейтенанта. Потом сказал что-то солдатам. Они медленно снимают каски. Почтив так память своего командира, они сбрасывают с себя плащ-палатки, расстилают их одну на другой и, встав на колени, осторожно перекладывают Климченко.

Они берутся за концы этого нехитрого последнего солдатского ложа и, подняв убитого, медленно несут его в гору, на высоту, до которой он так и не успел добежать.

Мы видим удаляющихся от нас четверых солдат, пятый ждет в стороне, держа в руках автомат лейтенанта. Так они медленно уходят за склон, словно входят землю, за которую он и другие, что лежат в поле, отдали в этот день жизнь.

Последующие титры.

Конец.

Это древняя, как мир, история на тему о том, как один, спасая себя, погубил другого. Может, и не стоило бы вспоминать о ней, будь то заурядное в жизни отступничество, но тут рядом с расчетом и низостью соседствует также высокое понимание своего воинского долга и бескорыстная самоотверженность, о которых несправедливо забыть. Тем более что относятся они к одному из самых трудных и героических времен нашего недавнего прошлого, которому мы обязаны свободой и независимостью своей Родины.

Заснеженная лесная чащоба, разлапистые ели. Темень, в которой неярко поблескивает несколько догорающих костерков. Вокруг них в разных позах сидят и лежат партизаны: кто греет руки, кто подкладывает в огонь головешки. Несколько человек скорчившись лежат на лапнике. Изредка слышится кашель, хриплые, простуженные голоса.

У ближнего костерка, который вдруг разгорается ярче других, хлопочет Рыбак. Отстраняясь от дыма и морщась, он подкладывает в огонь остатки валежника. Напротив, покашливая и кутаясь в шинель, лежит, глядя на огонь, Сотников.

Поодаль слышится команда:

— Второй взвод — подъем! Первый взвод — строиться!

— Куда это? — настораживается Сотников.

— Да на шоссейку. Вчера-то с мостом не удалось, сегодня идут, — говорит Рыбак.

— Может, подрубать что добудут. А то уже кишка кишке кукиш кажет, — говорит партизан, который переобувается у костра.

— На шоссе вряд ли добудут. Харчи в другом месте добывать надо, — говорит Рыбак.

— Где они, другие места? Обложили, сволочи, носа не высунешь.

— Обложили, да.

— Второй взвод, строиться! Выходи на просеку! — доносится команда. Несколько силуэтов поднимаются от костров, поправляя оружие, идут на голос команды. Откуда-то из темени появляется человек в кожанке. Это командир.

— Рыбак! А ты что, на отдых расположился? Отставить!

— Так только пришли, товарищ командир. В охранении были. А что, тоже на мост?

— Нет, не на мост. Пойдете за продовольствием. Рыбак заметно оживляется.

— Это другое дело. Только скажите, куда?

— Вот в том-то и дело, куда? — озабоченно говорит командир. — Разве на хутор? Что за болотом? Знаешь?

— А, Кульгаев? Знаю, бывал. Ничего вроде мужик, Кульгай этот.

— Вот и подскочишь. Пять километров. Пять туда да обратно пять, к утру тут будешь.

— Один, что ли?

— Зачем один? Напарника возьмешь. Ну, хотя бы Вдовца, — указывает он на партизана, который переобувается у костра. Тот недовольно оборачивается.

— Так это… Ходил за водой, в болото провалился. Посушиться бы.

Командир оглядывает сидящих.

— Ну, Матюшенков!

— Так пулемет! — поднимает голову Матюшенков, который возится с пулеметом. — Затвор заедает, думал. Исправлю… Хотя я что? Я могу, мое дело маленькое.

— Нет, чини затвор, — говорит командир. — Тогда Сотников! Затвор как, в порядке?

— Затвор в порядке, — говорит Сотников и начинает вставать на ноги. Рыбак говорит:

— Так он приболел. Кашляет.

— Ладно, молчи, — обрывает его Сотников.

— Кашель — не хвороба, — говорит командир. — Пройдет. Так что давайте, не тяните резину. К утру чтоб тут были.

— Что ж, попробуем! — говорит Рыбак и надевает варежки. Сотников закидывает за спину винтовку.

В небе сквозь ползущие тени облаков поблескивает тоненький серпик месяца, под ним стынут черные вершины деревьев, еще ниже по лесной целине идут два человека.

Тяжело шагая по снегу, первый в полушубке, шапке, с винтовкой за плечом настороженно вглядывается в серые сумерки леса, вслушивается. Это Рыбак. На повороте дороги он останавливается.

Сотников отстал и кашляет. Одет он явно легковато для зимней дороги — в коротковатой шинели, пилотке, опущенной на уши; руки от стужи прячет в рукава шинели. Шаг его не очень уверенный, шаткий. С заметным усилием он догоняет товарища.

— Ну как? Терпимо? — спрашивает Рыбак.

— Так, — неопределенно отвечает Сотников. — Далеко еще?

— Теперь уже близко.

У Сотникова вдруг прорывается кашель — злой, запущенный, простудный кашель, который минуту сотрясает все его тело. Рыбак озабоченно ждет, лицо его хмурится.

— А ты снегу, снегу возьми. Снег перебивает.

Сотников наклоняется, берет горсть снегу, жует, и кашель в самом деле унимается.

— Черт, привяжется, хоть разорвись, — говорит он, тяжело дыша, и поправляет на плече винтовку.

Рыбак озабоченно хмурится, но молчит, и они идут дальше, по переметенной лесной дороге. Обходят овраг, из которого выбегает по снегу ровная цепочка волчьих следов, дальше они идут по этим следам. Но вот лес кончается, сквозь голый кустарник проглядывает опушка, и Рыбак расслабляет свое настороженное лицо.

— Ничего… Вот придем, отогреемся… Любка там — прямо огонь девка…

— Что? — недослышав, спрашивает сзади Сотников.

— Девка, говорю, на хуторе. Увидишь, всю хворь забудешь.