Чтение онлайн

— Гэта ты правильна, — соглашается Грибоед. — Каб им не достался.

Клава в изнеможении сидит на траве, из ее глаз скатываются две слезинки, а двое мужчин быстро засыпают могилку.

Грибоед расправляется и скорбно сдвигает на затылок шапку.

— Вот, хто б подумал… Яки хлопец был!

— Ладно, — говорит Левчук. — Потом… Быстро пошли!..

А то…

Они быстро шли, бежали, нагнувшись, пробирались в зарослях, все дальше уходя от немцев. Иногда останавливались, отдыхали, поджидая все время отстававшую Клаву. На краю просторного луга она догнала их и упала коленками на траву.

— Не могу я… Не могу…

— Ну вот еще! — грубовато отозвался Левчук. — Что ж тогда нам делать? Нести тебя, что ли?

Клава, опершись на руки, минуту отдыхала, едва справляясь с дыханием.

— Кончай, пошли! — подгонял Левчук. — Луг перейдем, вон соснячок, там передохнем.

Они перешли луг, перелезли через ручей и поднялись на заросший молодым соснячком пригорок. Клава снова без сил опустилась на сухую траву. Левчук тоже сел, сбросил с головы пропотевшую кепку. Уже стало тепло, пригревало солнце.

— Да, дела! — сказал Левчук.

— Каня трэба! И фурманку. Бо без каня як? — сказал Грибоед.

— Был конь и фурманка. Все проворонили, балбесы…

Слушай, дед, дуй-ка ты, поищи деревню. Может, где есть недалеко. Без немцев чтобы.

Грибоед с трудом поднялся на ноги, закинул на плечо винтовку и пошел вниз с пригорка.

— И не задерживайся. Слышь?

Клава устало лежала на боку, Левчук, посидев, поднялся, обошел пригорок. Было всюду тихо, и нигде не было видно никаких признаков жилья. Он вернулся к Клаве, снял сапоги, разбросал по траве мокрые портянки, Клава большими глазами печально глядела в сосняк.

— Ты держись, Клава! Изо всех сил держись. А то не дай бог начнется — что мне тогда делать с тобой?

— Я понимаю. Наделала я вам забот. Ты уж извини, Левчук.

— Что извинять! После войны сочтемся.

— Oх, не дожить мне…

— Ты должна дожить. Он не дожил, а ты должна. Надо постараться.

— Разве ж я не стараюсь.

Клава тихонько заплакала, а он сидел рядом, вытянув к солнцу босые ноги, и не утешал ее.

— Главное, к какому-нибудь жилью прибиться. Да ни черта нет, все попалено, — сказал Левчук. — Интересно, как там отряд? Прорвались или нет?

Он оглядел Клаву, которая уже перестала плакать. Взгляд его задержался на ее мокрых сапожках.

— Сними сапоги. Пусть просохнут.

— Да ну…

— А ну, дай!

Он встал и стащил един ее сапог, а потом другой, Клава, подняв глаза, наверно, впервые взглянула в его лицо.

— У тебя как плечо? Может, перевязать?

— Да ну, ерунда.

Он снова сел на траву рядом.

— Ну и Тихонов! Отмочил номерок! Не ожидал такого.

— Испугался он, — сказала Клава.

— Испугался, факт. Но что бы мы делали, если бы не испугался?

— А может, он из-за нас?

— Поди вот, узнай теперь, — развел руками Левчук, — Откуда он родом хоть?

— А кто его знает! Из России откуда-то.

— А твой Платонов? Ты хоть адрес его родных знаешь?

— Адрес-то знаю, — сказала Клава. — Да что толку?

— Ах, Платонов, Платонов! — сокрушенно покачал головой Левчук. — Как я перед ним виноват!..

Клава молчала, он посидел еще, потом встал, походил по пригорку и снова вернулся к Клаве. Та спала, ему тоже очень хотелось спать, и чтобы стряхнуть с себя дремоту, он взял автомат, отомкнул диск, снял с него крышку, пересчитал патроны. А из головы не выходила мысль:

— Ах, Платонов, Платонов!..

Запряженные парой знакомые сани мчатся по лесной дороге. В них — Левчук, двое разведчиков и Клава. Она сидит, откинувшись спиной к Левчуку, и тот удобно подставляет ей свое плечо.

Они въезжают в лагерь партизанского отряда, вокруг шалаши, землянки. Их уже ждут. Возле штабной землянки — группа командиров, все рассматривают новую радистку в санях. Среди них выделяется рослая фигура начштаба Платонова, он красиво улыбается, обнажая белые зубы.

Вдруг Клава цепенеет, глаза ее загораются радостной улыбкой. Она неподвижно сидит в санях, а Платонов, вдруг встрепенувшись, делает растерянный шаг навстречу.

— Клава!

— Виктор!

Она спрыгивает с саней, он подбегает к ней, хватает ее за руки, она счастливо улыбается, не сводя глаз с его растерянного радостного лица.

— Вот это встреча! Клавка, а я думал…

— А я знала… Я знала. Я нашла тебя.

Он бережно и смущенно обнимает Клаву и ведет ее в штабную землянку. Левчук хмурится, потом берет две упаковки радиостанции и с совершенно убитым видом несет их следом в землянку.

Левчук на пригорке, сидя придремав, прохватывается, сжав автомат. Из сосняка вылезает Грибоед, стряхивает шапку и подходит ближе.

— Ну что?

Грибоед устало опускается наземь, вытягивает ноги, кладет подле винтовку.

— Ды як сказать! Деревушка одна ёсть, да спаленая.

— Что толку — спаленая! — рассерчал Левчук. — Нам с людьми надо.

— Спаленая, ага. Гуменца и уцелело адно. С краю. Думал, пустое, гляжу, баба поркается каля жыта.

— Баба?

— Баба, ага.

— Говорил с ней?

— Да я не гаварыу. Убачыу — и назад. Спяшауся.

— Добро! — подхватился Левчук. — Клава, вставай. Это далеко?

— Не очень… Во саснячок, ров гэты, потым расцяроб… Жыта там…

— Ну сколько? Километр? Два? Три?

— Можа, два, ага. Або три.

— Пошли.

Клава с усилием поднялась, пошатнулась, едва удержавшись на ногах. Поднялся Грибоед, и они неторопливо, чтобы не отрываться от Клавы, пошли вниз. Обошли сосняк, вышли на лесную дорожку. Левчук сторожко оглядывался по сторонам.

— Ды никога няма тут, я ж ишоу, — сказал Грибоед.

— Гляди, какой смелый: шел. А вдруг — немцы?

— А черт их бери. Наверно, такая судьба. Куда денешься.

— Ну это, — знаешь!.. Это ты о себе можешь так думать.

А нам еще жить хочется. Правда, Клава?

Клава, идя сзади, не ответила.

— А я, знаешь, так ужо и жить не сильно хочу, — загребая босыми ногами лежалый песок, сказал Грибоед. — Навошта мне такая жисць, коли моих никого нет. Ни бабы, ни дитенков. Война окончится, кому я трэба? Навошта?

— Чудак! Война окончится — в почете будешь. Ты же вон какой заслуженный! С первой весны в партизанах ходишь.