Чтение онлайн

Левчук поворачивается на бок, садится. Вокруг лес, в ночном небе высятся огромные сосны. Он недолго сидит, что-то соображая, затем поднимается на ноги.

Откуда-то издали доносятся звуки стрельбы, и он сворачивает на них. Потом останавливается и, недолго подумав, идет в сторону, — пробирается в темноте своим прежним путем назад. Вскоре выходит из леса и бредет вдоль опушки, то и дело приседая, осматривая ночной небосклон, проходит вдоль поля ржи, и ему открывается догорающее в темноте пожарище.

Издали он обходит его, вглядываясь и вслушиваясь. Но, кажется, людей там нет, и он, крадучись, приближается к току, краем ржи обходит с той его стороны, где были ворота. Возле дички-яблони на минуту затаился, послушал. Рядом дверь тока, одна половина ее валялась, сорванная с петель, другая косо зависла, густо подолбанная пулями. И вдруг он там что-то заметил и подбежал ближе.

— Грибоед!

Отворачивая от дыма и жара лицо, он нащупал руками Грибоеда. Тот был мертв, Левчук пошарил по сторонам и нашел его шапку, с которой, отойдя на несколько шагов, он застыл перед током.

— Все-таки застрелили, гады!

…Тоже ночь, горит костерок, рядом шалаш санчасти, распряженная повозка, с которой торчат чьи-то босые ноги. У костерка сидит Верховец, санитар из санчасти, к нему с обвязанной головой подходит Левчук.

— Это кто там? — кивает он в сторону повозки.

— Да Грибоед, — говорит Верховец, грея над костром руки. — Застрелили вчера. Из пистолета, в затылок. Хлопцы из разведки случайно наткнулись, привезли. Завтра хоронить будем.

— Это где же его?

— Да возле своей усадьбы. И что ему там надобно было?

Пошел и попался.

Левчук присаживается к костерку, докуривает самокрутку, они греются, не обращая внимания, что кто-то подходит сзади и тоже устраивается возле огня.

— Пагреюся у вас. А то акалел, халера…

Верховец подскакивает от удивления.

— Грибоед, ты что?

— Ды акалел, кажу. Ватовку нехта забрал…

— Ты же убитый!

— Я? Не-а. Пакуль не-а.

— А голова?

— А галаву пальнули. Балить, холера…

— Теперь уж пальнули, как надо… — говорит сам себе Левчук и вздрагивает. От сожженной деревни высоко взлетает ракета. Не долетев до гумна, она падает за ручьем и догорает.

Левчук бросается в рожь, но тут снова загорается ракета, — с другой стороны, от леса; он приседает во ржи, слушая, как со стороны деревни доносится свирепый собачий лай.

Когда догорает вторая ракета, он, пригнувшись, бежит по ржи к ольшанику, но вдруг слышит во ржи слабенький детский плач и останавливается почти в растерянности. Близкая очередь от дороги заставляет его распластаться во ржи, потом он вскакивает, чтобы бежать, и снова слышит плач ребенка.

Он поворачивает назад, описывает полукруг во ржи и вдруг видит светлое пятнышко на самой земле. Левчук подхватывает сверток с ребенком и, прижимая его к груди, бежит к лесу. По пути он то и дело приседает и вглядывается в рожь, ожидая где-либо увидеть Клаву, но тщетно.

— Ух, гады, гады!..

Уже недалеко заливаются лаем овчарки, несколько трасс близко прошивают мрак, сзади загораются сразу две или три ракеты. Но он достигает кустарника и бежит, прижимая к груди младенца. Потом бредет по лесу, все дальше отходя от злополучного тока.

— Ух, гады! Ух, гады! — исступленно твердит про себя.

Рассвет застает его в редком старом ольшанике на краю болота. Часто оглядываясь, Левчук бредет по колено в осоке, неся за пазухой белый парашютный сверток с младенцем. Сзади, то затихая, то становясь громче, доносится собачий лай. Похоже, его настигают.

Он идет вдоль болота по его твердому берегу. Собачий лай усиливается. Тогда он круто сворачивает в болото, бредет по воде, которая сначала доходит ему до колена, потом до пояса. Малый за пазухой начинает проявлять беспокойство, и он говорит:

— Ничего, ничего, браток! Еще мы посмотрим.

Он пробирается по болоту от кочки до кочки в направлении густого лозового куста. Болото становится все глубже, он снимает с себя пиджак и, завернув в него младенца, поднимает его повыше. Вокруг расплывается водяная муть, ноги скользят по корневищам, иногда он едва удерживает равновесие, стараясь не упасть, Он обходит голые, чистые окна воды, обросшие кувшинками, стараясь держаться поближе к кочкам, заросшим ольшаником; раздвигает грудью гладкую, покрытую тиной поверхность.

Тем временем совсем рассвело, где-то взошло не видимое за лесом солнце.

И вдруг раздается сильный собачий лай рядом. Левчук оглядывается и бросается к ближней, совсем крохотной кочке с небольшой молодой ольхой, криво поднявшейся над болотом. Тут оказалось глубоко по грудь, он прикрылся кочкой и остался так, кое-как пристроив на ее краю свою завернутую в пиджак ношу. Младенец ворошился, дергался, и он очень боялся, чтобы тот не заплакал.

Немцы достигли уже болота, и Левчук осел глубже, большим пальцем сдвинул предохранитель парабеллума и замер.

Первой на берегу появилась рыжая с подпалинами овчарка.

Она быстро бежала по его следу, натягивая длинный ремень, зажатый в руке высокого немца. Потом появилась вторая овчарка со своим вожатым, и, наконец, высыпала из кустов вся их свора — десяток карателей, все в одинаковых, пятнистых маскировочных костюмах, с автоматами в руках, обвешанные сумками, магазинами, круглыми коробками противогазов. Они быстро шли за собаками по его недавнему следу.

— Ох, гады, гады!.. — шептал он, замерев за кочкой.

На несколько секунд они скрылись из виду в кустарнике, и он подумал, что, может, они пройдут мимо. Собаки, очевидно, потеряли его след и беспомощно взвизгнули: послышалась какая-то команда. Он оглянулся на большой и такой удобный для укрытия лозовый куст, едва превозмогая желание сейчас же перебраться туда. Но он не успел — они возвращались.

Он снова увидел их на берегу — в том же порядке они бежали по его следу назад. Мельком бросив взгляд на свой след в болоте, он внутренне содрогнулся: след был весь на виду: примятая осока у берега, раздвинутая пленка тины. Заметят или нет?