Чтение онлайн

– Я не эксперт с научной степенью, - предупредила Самбровская, - я могу в первую очередь говорить от лица собственного народа, а потом уже делать обобщения.

– Ну и всё-таки излагайте, - подначивал председатель, - у вас ведь свежий взгляд.

"Пускай и вредный, и ошибочный", - проскальзывало в его ироничных глазах.

Алеся откровенно раздражалась. Как можно не понимать таких простых вещей? Например, идеи о ценности нации как интегральной категории самоидентификации... Сердилась ещё больше, понимая, что твердокаменная большевицкая позиция, может быть, только поза - ведь он сложнее, умнее, тоньше... Неужели настолько её за достойную не считает, что пытается скормить такие ходульные тезисы? А ведь чёрт возьми, это обидно. А если нет? Неужели мифы о советской зашоренности - правда? И, тогда, наверное, ещё больнее - разочароваться в том, кого считала замечательным, не таким, как все...

О нет. Опять-таки. Это она-то считала?

До поры до времени она прохладно относилась к советской истории, считая её каким-то досадным недоразумением космического масштаба, не заслуживающим внимания, разве что скорби оттого, что оно в принципе имело место. Поэтому она гораздо больше знала о правых режимах Запада, чем о собственном прошлом. И только с возрастом начала понимать, что из песни слова не выкинешь, что всё гораздо сложнее. И теперь до сих пор лишь нащупывала путь познания, но уже научалась видеть неявленные потенции и символические отражения иных реальностей, и на примере своего наставника в тайных знаниях увидела действие этого закона...

Когда-то её сразила харизма маршала Жукова, потом она надолго охладела и "ушла к немцам", а там - логично же?
– к латиносам, потом обратилась к Европе, потом в процессе изучения холодной войны на неё как на международника произвёл впечатление Громыко - но вот в симпатиях к Андропову она никогда не была замечена. Он долгое время был для неё формальным компонентом невнятной скоропостижной диады "Андропов и Черненко" - это сейчас она сгорает со стыда, вспоминая, как ставила их на одну доску.

И все эти мысли она успела передумать во сне беглым фоном, и так же естественно отмести в сторону - чтоб не мешали спору.

Она не планировала ввязываться в полемику. Но их беседа перешла в столкновение и увлекла обоих. Алесю словно чёрт тянул за язык, и в словах её звучало всё больше провокации. Председатель понемногу терял терпение. Она с холодком страха в груди и с жаром на щеках замечала, как лицо его становится жёстким, а глаза за стёклами очков сверкают льдом. Ещё она отпустила пару шуточек. А ведь Юрий Владимирович терпеть не мог антисоветских анекдотов и подколок.

– Да вы чистой воды экстремист, - недобро усмехнулся Андропов, - я могу лишь по достоинству оценить вашу смелость. Хотя, кроме смелости, оценивать, собственно, нечего, - саркастично усмехнулся он.

Ах, мерзавец.

Алеся тяжелее всего сносила оскорбления, наносимые её уму - её не столь волновала "порядочность".

– Я думаю, наш спор лишён оснований, - покачала головой Стамбровская, пытаясь скрыть за леностью движений адреналиновую дрожь.
– Мы никогда не то, что не согласимся друг с другом, но даже, наверное, - не поймём...

– Правда?
– обронил председатель.

Почему её затянуло в этот странный сон? Ведь сейчас она болезненно чётко ощущала токи энергий и созданную атмосферу - и чувствовала неодолимое отторжение. Практически равное неодолимому притяжению.

– Потому что пустое - толковать о ценностях нации, и даже этноса, человеку без роду без племени, - ядовито усмехнулась Алеся.

Это был удар ниже пояса.

Юрий Владимирович застыл и побледнел как полотно, лицо у него было, как у человека, сражённого пулей. Чуть придя в себя, он, наоборот, молча, в нависшей тишине, покраснел от переполнившей его ярости, а пальцы сцепил так, будто смыкал их на Алесиной шее.

А она торжествовала и горела, опьянённая весёлой злостью. Она бы точно этого не сделала, но из глубин души явственно подымалось желание кинуться на него. И... не то укусить, не то поцеловать. Неистово и исступлённо.

– Вон, - с тихим бешенством произнёс Андропов, - я больше не желаю вас здесь видеть.

И в мгновение ока... Нет, ничего не завертелось и не увлекло её в вихре. Она всего-навсего немедленно проснулась.

Гл ава вторая

В тихом омуте

Следующие несколько дней прошли странно. Витать в облаках было некогда: нужно доделать отчёт на службе, перевод статьи дома, забежать в налоговую, сделать уборку, затариться на рынке, "подлечить" компьютер. Ах да, и провернуть парочку халтур. Не сказать, чтобы она обожала колдовать за деньги. Но что поделать, если магические услуги пользуются спросом, а лишних сто пятьдесят талеров в месяц... никакие они не лишние, и точка.

В общем, скучать не приходилось. Но всё это время Алесю преследовало чувство незавершённости. Казалось, всё происходящее, все эти важные и нужные дела - просто фон, интермедия для чего-то более нужного и более важного. И при этом не выразимого словами. Такое бывало в период назревания идей: мучительный смутный зуд и порыв без направления. Но сейчас не было речи о творчестве, и когда Алеся осознала, что ей нужно, то очень смутилась.

Ей необходимо было - рассказать. О том самом сне.

"Да, разведчик вы так себе", - кисло усмехнулась она. Нет, видимо, ей опять придётся делать жизненный выбор. Возможно что-то одно. Нельзя бесконечно разрываться между желанием посвящённости и желанием самовыражения.

Её толкнули в плечо. Алеся заметила, что стоит перед залитым светом холодильником, и тупо пялится в его недра, и никак не может определиться с йогуртом. Вечная великая проблема с сознательного возраста. Она схватила первый попавшийся и, лавируя, двинулась к кассам.

Ну а что плохого, если она всего-навсего перескажет сновидение? Это что, государственная тайна? Да и государства того давно уже нет...

Алеся притормозила и свернула к рядам со сладостями. Надо бы взять что-то к чаю. Так, Влада любит зефир, а Лора - венские вафли...

Стоп, стоп, стоп!

Волна стыда обдала её жаром. Она уже даже распланировала, кому что разболтает. А всё потому, что девчонка. О словоохотливости женщин как причине зла пишут даже Шпренгер и Инститорис: "Их язык болтлив. Всё, что они узнают с помощью чар, они передают подругам...". Ещё именно поэтому женщины в спецслужбах - явление спорное. Трепливые, эмоциональные - грош цена. Хотя, с другой стороны, нет лучше сотрудника для прослушки: а как же знаменитое бабское любопытство? Подумать только, ведь это как классические мыльные оперы по радио, обнажённая чужая жизнь со всеми страстями и обыденными детальками. И, в принципе, богатство обладания тайной, чувство собственной исключительности покупают молчание. Таким сокровищем даже не хочется делиться. Одно женское качество вполне перекрывается другим.