Чтение онлайн

Как-то раз Юрий Владимирович собрался с силами и задержал Алесину руку в своей. Алеся вздрогнула и посмотрела вопросительно - а он тихо и застенчиво сказал:

– Прости.

– За что?
– изумлённо спросила Алеся.

Юрий Владимирович отвёл взгляд. Он вздохнул и проговорил стыдливо:

– Я вечно тебя донимаю. Я же ни с кем из врачей и сестёр так себя не веду - ну прости меня, Лесечка, милая... это очень недостойно, я знаю, но это... это...

Он не смог окончить фразу и отвернулся. Наверное, у него предательски заблестели глаза. Алеся не видела. Лишь осторожно сказала:

– Это значит, что ты со мной сроднился? Не страшно, Юрочка. Можешь меня ругать. Я ведь неумелая, бестактная частенько. Да можешь мне любые обидные вещи говорить!
– если тебе от этого легче станет. Я не принимаю близко к сердцу. Ну, я ведь и сама такая. Это тебе повезло, что я при тебе не болела, иначе б ты такое услышал...

Он тогда и вовсе не захотел к ней оборачиваться, и Алеся, погладив по плечу, оставила его.

Юрий Владимирович превратился в капризного грустного ребёнка. Он и по-прежнему оставался в ясном уме, говорил на серьёзные и значительные темы. Хотя из-за нарастающей интоксикации организма терял временами сознание и уплывал к далёким пределам. Но он то и дело хватал Алесю за руки, а потом, когда совсем ослаб, смотрел умоляюще, хотел, чтобы его гладили, целовали, говорили нежные слова - за любое тёплое прикосновение держался он, как за соломинку.

Юрий Владимирович закрывал глаза и, ощущая волны забвения, полностью отдавался лепестковой тиши её губ, трепету пальцев. А Алеся вспоминала фотографию трёхлетнего мальчика, и так же бережно обращалась не с дитятей, а с больным умирающим стариком, который всё равно для неё назывался Юрочкой.

Иногда она пользовалась периодами беспамятства, чтобы замереть у изголовья и целовать его, приговаривая самым стыдным и трепетным образом:

– Юрочка, маленький... сладкий мой, любимый мой... мой Юрик... Юричек... птичка моя... кровиночка моя, слезиночка моя, раночка моя...

Он не чувствовал в те моменты её поцелуев, слёзы падали на подушку, только когда он был в сознании, но тревожился и мучился, Алеся гладила его, баюкала и шептала, часто молилась.

Она не замечала и не хотела видеть, как смотрится со стороны, только ранее немыслимым было её припадание к изголовью больного и её шёпот:

– Господи Иисусе, забери моего Юричка, не мучай его, ну пожалуйста... искупятся его грехи, я молиться буду, любой обет дам, только не мучай, прошу...

Хотя при этом она знала: сколько отмерено, столько отмерено. Ему. Ей. Всем.

Недавно приходил и тот, чья фамилия злой шуткой проступила и в параллельном мире - Алеся кричать была готова от навязчивых аналогий. Галю ей последнее время хотелось придушить, прямо как девочке из чеховского рассказа "Спать хочется".

"Это была страшная картина, - вспоминал Чазов.
– Около большой специальной кровати, на которой лежал изможденный, со спу­танным сознанием Андропов, стоял бледный, задыхающийся, растерян­ный Константин Устинович, пораженный видом и состоянием своего друга и противника в борьбе за власть".

А Алеся всё-таки пыталась казаться адекватной: капитана она незаслуженно обидела, а с Черненко старалась просто поменьше видеться и соприкасаться. Иначе б точно на неё бросилась.

На работе продолжали шушукаться и судачить, чем Стамбровская болеет. Она с тусклым удивлением обнаружила, что на эти сплетни ей наплевать. Потому что теперь и у неё не хватало упрямства твердить себе, что всё в порядке. К нытью в почке прибавились колющие боли в сердце - такие же настырные, без перерыва, словно кто-то ковырял гвоздём. И это она приняла как должное.

Но усилия принять происходящее оказались напрасны - меньшей кровью не обходилось. Алеся удивлялась, как её глаза не запеклись и не ослепли от такого количества жгучих потоков.

Между тем, пришёл февраль. У Андропова постепенно отказали обе почки - теперь переставали работать печень и лёгкие. Питание теперь вводили внутривенно. До этого Алеся кормила его с ложечки, как маленького. А теперь она, как и охранники, переворачивала ему страницы книг и документов. Самостоятельно удержать книгу Юрий Владимирович не мог и видел теперь только одним глазом.

Алесе казалось, что и она не может делать ничего. Ни гладить одежду, ни ходить на работу, ни мыть посуду. Руки опускались сами собой. Ноги подкашивались.

Она смотрела на календарь и понимала, что близок конец. Не Андропова. Не эпохи. Не врачебной борьбы. Не её страданий. Просто, без лишних пояснений: конец.

И ей хотелось сделать одно: лечь и лежать неподвижно, глядя в потолок. А быть может, в стенку.

Была суббота. Безликий факт. Все дни слились в один выматывающий ад.

Но этим утром Алеся ощутила странное просветление. До душевного подъёма было далеко - но всё происходящее требовало сосредоточенности и казалось очень значительным.

Она как-то враз собралась и огляделась - светлым, холодным взглядом.

На удивление чисто оказалось в квартире - и Алеся минут семь расхаживала, дивясь на неё, как на чужое жилище. Кое-где смахнула пыль, что-то убрала, что-то расставила.

Костюм оказалось не нужно ни гладить, ни чистить. Алеся надела его и залюбовалась: сидит как влитой. В нём она как в футляре.

К нему лучше всего подходила пепельно-белокурая причёска крупными волнами (насколько их можно изобразить на недлинных волосах). Лицо должно быть безупречным - как фарфор. А губы, конечно, тёмным, винным. Тоже хорошо получилось. Алеся снова улыбнулась отражению в зеркале.

Да, конечно, вино. Она решила, что лучше всего крымское. Бокал - один-единственный, хрустальный, с насечками - оставила томиться в красном углу.

Сама вышла в уличный холод и поковыляла под мост, чтоб добраться до цветочного магазина. Там распотрошила кошелёк, как тело на вскрытии. Вывернула донага.

Некрупные белые розы. Кровяно-красные гвоздики. Пышная зелень. Мелочь декоративная. Она еле дотащила эту охапку до дома.

В гостиной она задёрнула шторы и зажгла свечи - много, как и любила. Цветы тщательно разложила по полу.

Сначала хотела поставить Вагнера, но подумала, что он здесь будет как слон в посудной лавке - вот Моцарт то ли дело.

Застыв посреди комнаты, как статуя, слушала. Потом вздохнула и взяла бокал. Полились уже ноты второй части, Kyrie eleison - "Господи, помилуй". Алеся чокнулась со своим отражением и подняла руку с бокалом ввысь, словно перед нею собралось многочисленное общество. Затем медленно и торжественно осушила его - и так же аккуратно поставила в красный угол, возле лампады.