Чтение онлайн

– Моя совесть - это действительно мои проблемы. И слава богу, что она у меня хоть немножко сохранилась в этой роскоши.

Он лишь пожимает плечами.
– Слегка потрясти основы вбитой в тебя морали - почему нет? Если она действительно верна и логична, ее это только укрепит; если нет, так нечего за нее и цепляться.

Тоже мне, искуситель нашелся.

– Это будет жульничество, понимаешь?
– спрашиваю тихо, уже не надеясь, что он меня действительно поймет.
– Попытка подогнать задачку под ответ. Другого человека я бы за такое осудил, а себе предлагаешь сделать поблажку?

– Осудил, да?
– медленно переспрашивает он.
– Если человек заплатил собой за возможность выжить, так он уже черт знает кто?

– Да, потому что сразу платишь лишь половину цены!
– огрызаюсь в полный голос, дергая головой, словно зло отбрасывая что-то.
– А вторую...

Осекаюсь, не зная, как продолжить. Сколько мне еще стыдиться? Всю жизнь? Пока не случится чудо и мне не придет указ с императорской печатью, прощающий за грехи вольные и невольные? Или письмо от родных, которые в лучшем случае считают меня погибшим, а в худшем - выродком? Увы, не та у меня ситуация, когда наказание одновременно означает и прощение.

– Вот-вот, - едко подхватывает Иллуми, прекрасно угадав недосказанное.
– Полгода уже ты ешь себя поедом за одно-единственное, трижды оправданное решение! До конца жизни собираешься?

А он собирается всегда меня этим попрекать? Что ж. Раз мой цетагандийский приятель так резко реагирует на мою слабость, выход только один - скрыть и спрятать. Иллуми начался в моей жизни позже, и зачеркнуть прошлое не в состоянии. Уязвить - да. Но не исправить дело.

– Ты прав, - киваю спокойно.
– Давай договоримся? Ты от меня больше слова не услышишь на эту тему, а я не буду получать от тебя рецептов, как мне устроить свое душевное спокойствие. И мы будем радоваться обществу друг друга.

– Предлагаешь мне фальшивку?
– вскидывается Иллуми сердито.
– Такого красивого Эрика Форберга, фарфоровую куколку без проблем. Сахарную конфетку. Мне это не нужно. Мне нужно, чтобы ты себя простил.

– А пока я себя не простил, я тебе, значит, не подхожу?
– бросаю в сердцах.

Иллуми зло щурится и выговаривает негромко, отвратительно четко.
– Почему же? Любовник ты очаровательный.

Приехали. Я тебе что, забава для постели, дражайший мой гем? Получается, что да. А чтобы стать чем-то большим, я рылом не вышел, дикая кровь подкачала или тараканы в голове недостаточно изысканной селекции?

– Это вряд ли надолго. Полагаю, уже нашлось кому тебе подсказать, что дикий барраярец - не высший класс для любовника, - усмехаюсь, но вместо улыбки получается уже оскал.

– Ну что ты, - у ноздрей подергивается мышца, - если рассуждать логически, то как раз в постели у нас все в порядке. А в остальном... Мои любовники не позволяли себе десятой доли того, чего ты даже не замечаешь, а я вынужден терпеть!

Обидно до того, что ладони холодеют. Впрочем, все закономерно, не так ли? Удивляться следовало сладкой идиллии, а не тому, как быстро она рассыпалась. За час? Два часа?

– Извини, что чересчур много себе позволял. Надеюсь, у моего преемника с этим проблем не будет, - цежу сквозь зубы.

– Надеюсь, больше я не влюблюсь, - парирует Иллуми быстро.
– Если это предполагает отсутствие права даже позаботиться о собственном избраннике, то мне даром не нужна такая затея.

– Издевательство это, а не забота!
– взрываюсь. И, похоже, обычная для него манера обращения с близкими - операцию над Фирном я же наблюдал?
– Якобы ради моего блага заставлять меня делать выбор между человеком, которого... моим человеком и моей страной. Пусть бывшей. Хватит с меня!

– Хватит, тут ты прав.
– Он разворачивается; в потемневших глазах плещется горячее бешенство.
– Желаешь и дальше считать себя шлюхой и предателем, лежа в моей постели - вперед, но меня в ней не будет!

Все-таки выставляет. Уже формально. Закончились каникулы.

– Как скажешь, - отвечаю тихо и так спокойно, что сам себе удивляюсь.
– Ты в этом доме хозяин, тебе решать.

– Я в этом доме давно не хозяин, - глухим от обиды голосом сообщает Иллуми, почти отвернувшись от меня.
– Можешь записать на свой счет еще одного цета. Сильнее тебя я быть не могу, а по-другому не умею.

Если бы не эти слова, я бы уже вылетел из комнаты, хлопнув дверью и ожесточенно прикидывая, в каком порядке лучше укладывать свои скудные пожитки в сумку. Но судя по голосу, Иллуми обиделся всерьез. Как будто не он меня сейчас пренебрежительно поставил на место, а я его оскорбил черной неблагодарностью. Как будто... ему действительно невыносимо то, что он не в состоянии контролировать на все сто процентов, и отгораживая от него кусок своей жизни, я его предаю.

Сажусь в кресло, подобрав ноги и обхватив колени руками.

Молчу.

Иллуми шагает по комнате, как зверь, посаженный в клетку. Просторная прежде гостиная делается неуютно тесна для двоих.

Хуже всего, что я мог бы постараться стать таким, как желает мой цет. Осталось немножко, чтобы из дикого варвара и военного фанатика превратиться в цивилизованное на здешний манер создание. Раствориться в здешней упорядоченной роскоши, как сахар в кипятке. Невелика ценность.

Желание быть нужным держит крепче привязи. Изменить себя? Изменить ему? Ненавижу быть предателем.

Четверть часа молчания невыносимы, как время перед обстрелом.

Наконец он оборачивается ко мне и первым разбивает тишину:

– Что теперь?

– Не знаю...
– отвечаю честно. Холодно в комнате - дует так, будто за окном зима, и я ежусь, стараясь найти позу покомфортнее.
– Мои... принципы - это не болезнь, а часть меня, и не самая худшая. Если уж ставишь мне ультиматум, они или ты, дай хоть подумать.

Иллуми молча сдергивает с соседнего кресла покрывало и отдает, а сам присаживается на подлокотник. Ладонь, которой он накрывает мою, неожиданно горячая.

– Мы друг друга опять понимаем превратно, - тихо сообщает он. Прижимает к себе и крепко держит.
– Я тебя не гоню. Просто не могу видеть, как ты носишь это в себе, словно отраву.

– Заботишься обо мне?
– Невеселое фырканье, несмешная шутка.
– А я - о тебе, поэтому и стараюсь отгородить тебя от своих проблем и лишний раз промолчать. А ты из того же резона пытаешься меня лечить всеми доступными методами, вплоть до хирургических.

Смешок, горький до невозможности.

– Я тебя напугал?