Чтение онлайн

Он быстро написал приказ "на случай", как сам это определил. С жандармами шутки плохи, будет лучше, когда можно предъявить какую-нибудь бумажку. Потом он замялся.

– Да, - указал он на Риту в гражданской одежде. – Маркитантка туда не пойдет.

Это он зря… Совсем зря.

Не говоря ни слова, она взяла лист с приказом и первая вышла из бункера. Лейтенант потерял дар речи, зато он перестал изображать из себя не выспавшегося. Холмс с Шильке стискивали зубы, чтобы не расхохотаться. Так что попрощались без лишних слов.

Пара прикомандированных солдат, возможно, и прекрасно знала дорогу, но оба прятались в любых возможных убежищах, слыша свист любого летящего снаряда. Разрывы все еще звучали достаточно далеко, а при подобной методе страховки их путешествие могло длиться целую вечность.

– А нельзя ли поскорее? – рявкнул Шильке.

– Можно, - тут же согласился один из солдат. – Вот только следует помнить, что Советы тот снаряд специально дальше пуляют. Как раз для тех, кто желает поскорее.

Холмс только лишь вздохнул. Рита в своем гражданском пальто и совсем уже не военной обуви выглядела здесь словно пришелец из космоса, но явно держалась лучше из всех них. Без какой-либо тени нетерпения или страха она послушно пряталась за деревьями или в воронках от снарядов, со стоическим спокойствием ожидая, пока проводники не посчитают, что можно пробежать несколько очередных метров дальше. До окопов все добрались где-то через час. Те, наконец-то, давали какую-то защиту, но – и правда – ничем не походили на те, что были на Первой мировой. Только в немногочисленных местах можно было идти, склонившись. Чаще всего же нужно было передвигаться вперед на четвереньках или просто ползти, так что с одеждой Риты появилось много хлопот. Но она не жаловалась. Даже в ту секунду, когда рядом что-то взорвалось, засыпая всех комьями земли.

Но это "рядом" могло означать и пятьдесят и даже сто метров. Но всем казалось, что разрыв минул их буквально "на волосок".

– Ну и жопа! – Неожиданно до Шильке дошло, что у него звенит в ушах, что ему хочется блевать, и что весь он трясется, словно его подключили к источнику электрического тока высокого напряжения. Он выплюнул песок, смешанный со слюной. – Ну нет…

И вот тут рядом грохнуло во второй раз. Капитана чуть ли не выбросило из окопа. И еще впервые в жизни он увидел, как из ближайшей могилы (находящейся на расстоянии метров в пятьдесят) выбросило чьи-то останки вместе с разбитым гробом. Только, парализованный страхом, он добыл в себе сил на отчаянный акт храбрости, пытаясь не показывать, что с ним творится.

– Во, глядите! – указал он на валяющиеся останки. – Какой-то избиратель Гитлера решил показаться.

Холмс закусил губу по причине неосторожности приятеля, ведь их слышали солдаты. Но Рита из любопытства выставила голову.

– Ну нет, ведь это же кладбище солдат Первой Мировой войны. Он не мог голосовать за Гитлера.

– Тогда он голосовал за Вильгельма II.

– Ты чего мелешь. Вильгельм был императором, так что никто за него голосовать не мог, ведь выборов не было.

Кто-то из солдат не смог сдержать искушения посмеяться над штабным офицером.

– Может, пойдем уже быстрее? – предложил он.

Шильке одарил Риту укоряющим взглядом и двинулся за проводниками дальше. Сам он надеялся лишь на то, что в этом замешательстве никто не заметит, что с ним творится. Но когда что-то грохнуло еще раз, значительно дальше, он первым упал на дно окопа, не поднимая головы. "Все это не имеет смысла!" – сказал он про себя. В тот миг, когда слышен разрыв, значит, обломки давно пролетели. Точно так же, как и пуля, которая свистит – не убивает. Ведь он помнил, как перед войной был судьей на соревнованиях охотничьих стрелков в Германии. Он стоял в бункере под мишенями. И он прекрасно помнил, что и в какой последовательности можно слышать: сначала плюхание пули в щит, потом свист этой пули, и только в самом конце – грохот выстрела. Так что, если тебе не слышно ни одного из этих звуков, это означает, что пуля попала в тебя. Только к разуму можно обращаться сколько влезет. До самой ночи. Тело и так свое знает: оно трясется, желая, похоже, превратиться в вибрирующую цель, а никак в неподвижную.

– Пришли.

Один из проводников указал на могучую яму, возникшую после какого-то взрыва и поспешно включенную в линию окопов. В средине сидела троица солдат. Помимо стальных шлемов, головы им дополнительно защищали их же ранцы.

– Мы разыскиваем. – И вот тут до Шильке дошло, что он забыл фамилию человека по прозвищу Надя. Он горячечно провел обыск в памяти, только там ничего не нашлось. При нем были документы, и можно было бы проверить, вот только… Ведь тогда все вокруг будут видеть, что он ужасно боится. Он вытащил из кармана снимок Нади, который взял из материалов дела, и стал сравнивать с лицами осужденных из штрафной роты. – Во! Именно тебя мы и разыскиваем!

– А почему это меня? – ответил ему кусок желе в мундире, нервно водя глазами по пришельцам.

– Я веду следствие по делу убийства… - Снова провал в памяти. Господи! Он никак не мог вспомнить. Кого же эта трясущаяся сейчас перед ним вошь убила? А, кого?

Ну ладно, можно посмотреть в документах… Но тогда все поймут, что сам он – трус, что от страха забыл имена.

– Краузе? – неожиданно подсказал тот.

– Да.

– Так это не я! Не я, честное слово…

– Послушай-ка, Надя. – Шильке с любопытством следил за тем, как мужчина нервно мигнул.

– Какая Надя?

– Что? Ты не знаешь собственного прозвища?

– Ах, - мотнул тот головой. – О том, что я помогал русским, тоже уже донесли… Но те называли меня "Володей".

– Нет, старик. После того, что ты вытворял с русскими пленными, а точнее: они с тобой по твоему же желанию, ты получил имя "Надя". – Шильке говорил очень медленно. – Надя, а не Володя.

– Но… Но…

– Послушай меня внимательно. Педерастия в государстве Гитлера запрещена. Гораздо хуже, если бы узнали, что германский солдат подставлял задницу русским да еще и платил за это. Расстрел – и к бабке не ходи. Предшествуемый месяцем пыток или превращением в полную тряпку в концлагере.

– Но…

И вновь Шильке не дал тому вставить слово.

– Но, - продолжил капитан, - лично мне все это до лампочки. Скажу больше. Меня совершенно не интересует то, что ты убил Краузе.

В первый раз Надя поднял голову. Он глядел на Шильке с безграничным изумлением.

– Некоторые сволочи, которые творят нечто гораздо худшее, чем ты, имели на тебя крючок. И твоими руками избавились от Краузе, тебя же – без всякого отлагательства – отослали в штрафную роту, чтобы не пачкать собственных рук. Они знали, что ты не пискнешь ни единого словечка, потому что, если пискнешь, то любая власть мгновенно укоротит тебя на голову, причем, по нескольким статьям одновременно.

– Только ведь все это не так. Я…

– Подожди. А мне, дорогая Надя, до тебя вообще нет дела, - шипел Шильке. – Ни до твоих наклонностей, ни до твоих грязных делишек. Все они меня никак не волнуют.

Надя был удивлен настолько, что не ог извлечь из себя ни звука.

– Лично меня интересуют те самые сволочи, которые все это и устроили. Потому что настящие преступления совершил как раз они.

– Так вы меня не убьете? – отважился спросить перепуганный до последних границ человек.

– Нет.

– Так… а что же со мной будет?

– Если, благодаря тебе, мы доберемся до настоящих преступников, тогда мы забудем обо всех твоих проделках. Понятное дело, что в тюрьму ты попадешь. Но, во-первых, любая тюрьма все же лучше штрафной роты. А во-вторых, почему тебя заботят сроки отсидки? Очень скоро придут русские или американцы, так они опорожнят тюрьмы, чтобы дать место для собственных жертв. Немецкие уголовные приговоры будут им до задницы.

– Но…

– Вот, погляди.