Чтение онлайн

— Кира, это очень серьезно, скажи мне, у тебя ничего не болит?

— Нет, — мотает она головой, — ничего не болит.

Проводит большим пальцем по ее щеке. Смотрит сверху вниз. Непроницаемо.

— Устала? Или хочешь поговорить?

— Я… я не знала, что беременна…

— Я знаю, — хрипит он поспешно. — Это мы потом еще обсудим. Насколько… насколько ты расстроена?

Она не хочет, чтобы он хоть что-то узнал из взгляда. Поэтому глаза отводит. Ладонь упрямо обнимает ее лицо.

— Я очень расстроилась… в момент, наверно, когда поняла, что это все… наверно. Я и не хотела ребенка особо. Просто когда поняла, что уже все…

— Да, — сипло вторит он, — да, я понимаю. Когда понимаешь, что уже все. Самое главное, что с тобой все абсолютно в порядке.

— Я хочу домой, — наконец-то задевает неясным взглядом его глаза.

— Сегодня нельзя. Я останусь с тобой.

— Пете не говори.

Он колеблется, и Кира разочарованно закрывает глаза.

— Я сказал уже, и он — не ребенок… — Карелин обрывает себя и проходится по палате.

Рассматривать его теперь легче — потому что он дальше. А от близости у Киры внутри фонит, входящий и исходящий вызов друг на друга наложили.

Массивное лицо словно по секциям поделено. Будто кто-то в крестики-нолики играл, и долго не мог выиграть или проиграть.

Но все это только оболочка. Ее Карелин где-то там спрятан. Под слоями и пластами кожи, мышц, костей. Наверно, заперт под сотнями замков и окружен десятками стен. И он ее услышит, если она обратится к нему, но пока Кира не придумала волшебных слов.

— Нужно второе мнение по поводу твоего состояния. Швейцария, я думаю. Через дня четыре вроде нормально будет вылететь.

— Я — «невыездная», — напоминает бесцветно она.

Рома поджимает губы, издавая некий звук носом, что должен, по-видимому, выражать недовольство.

— Ну, с этим надо поработать. Могут и к тебе приехать, если что.

— Рома, — вздыхает девушка, — я не хочу и не буду никуда ехать.

— Значит, могут и к тебе приехать, — повторяет он.

— Что там с Сашей… и вообще?

Отсутствие ответа тянется бесформенным пластиком, расширяясь бесконечно и уродливо.

Потому что это — не молчание. Карелин смотрит в стену рядом с дверным проемом, и не молчит. Он явно что-то хочет сказать этим своим отказом отвечать.

Кира просто не знает, что именно.

— Саша в норме, — произносит Роман ровно.

— Если ты навоображал, что мне нельзя волноваться, то уверяю тебя, я чувствую себя хорошо. На душе… паршиво. Как бы, ожидаемо. Как там говорят, нужно время? — она практически смеется, и он полностью разворачивается к постели не сразу.

— Говорят обычно неправду. Это мог бы быть наш ребенок, и мы его потеряли… потеряли глупо и жестоко. Этого никто и никогда уже не вернет.

Наверно, она выплакала весь запас горя ранее, потому что теперь она просто тупо втыкает перед собой или в простынь. Рома выглядит на грани нервного срыва, но великолепно себя сдерживает. Почему-то было бы легче, если он разгромил бы половину клинику или хотя бы половину этой палаты.

А он ведет себя скованно, но сдержанно.

Она смотрит на него и видит, как он упаковал себя в каскады преград и квадраты ящиков. Еще не чувствовала, чтобы он так тщательно фильтровал то, что выдает наружу. Он даже разговаривает с заминкой, будто исходящие звуки проходят обязательную автоматическую инспекцию.

— Так кто напал на нас в аэропорту?

За окном дыхание зимы умертвило все листья, и голые ветки в оранжевых лучах фонарей напоминают боевые прутья.

Карелин, наверно, высматривает осталось ли там что-то живым.

— Рома?

— Знал бы кто виноват, голова у тебя уже в изголовье лежала бы, — цедит он неожиданно зло и надрывно. — Кира, тебе бы отдыхать и восстанавливаться.

— Да, и не забивать свою башку всякими глупостями непонятными, верно?

Он поворачивает к ней только верхнюю часть туловища.

— Давай, пройдись по мне катком, я же ответить не смогу, когда ты в больничной койке лежишь.

— Ты… — Кира задыхается от возмущения, и выдает смешок за смешком. — Я же сказала, что в порядке я. Может, это тебе нужна помощь? Ты пять минут назад выглядел, как на все готовый, Рома. Отрезанная голова в кровати, серьезно?

— Хочешь сказать, не снесла бы башку тому, кто вчера с нами так разделался? Знаешь, твой крик вся…

Он усаживается на край кровати, и Кира дотягивается пальцами до загорелой руки. Наконец-то.

— Может быть, и снесла бы. Но я не умею, — еле слышно отзывается девушка. — Они говорят, из-за температуры… ребенок из-за температуры погиб.

— Зато я умею, — он вжимает голову в плечи, чтобы встретить ее взгляд на одном уровне, — и мне не нужна помощь. Мне нужно только, чтобы ты здоровой была.

— Я здорова.

— Ты вчера уйму крови потеряла.

— Пойди и спроси у врача.

— Я спрашивал уже.

— Лучше скажи, как твое плечо.

Хмурится, не сразу вспоминая какое еще плечо. Кира закатывает глаза. Вот же балда! Реально Брус, кусок древесины с опилками вместо мозгов в башке. Еще и взрослый такой.

— Забыл уже. Меня только в башку и в сердце можно скосить.

— Да ладно, — тянет она и едва удерживается от подзатыльника, — ты совсем дубовый? Если пуля аорту разорвет или еще вены там какие-то. От огнестрела можно умереть при любом месте попадания.

— Ну, огнестрелы разные бывают тоже. И я знаю, о чем говорю. Фартовый. Я этой тушкой не одну пулю ловил. Есть индивидуальные характеристики переносимости.

Она целует его торопливо, но нежно. Со стоном Рома цепляет податливый рот языком. На крючке держит. Поворачивает ее голову и жаром охмеляет рот. Так глубоко затягивается, что Кира хватается пальцами за щетинистый подбородок. Чтобы за что-то держаться.

— Все, — выдает Карелин хриплый выдох. — На сегодня все.

— Это мы еще посмотрим.

Как хорошо знать — есть что-то, что никогда не меняется. Опять этот дотошный ценз на что можно и что нельзя. И когда. Ему бы в контролирующих органах работать, а не наоборот.

— Нет, все. Не устраивай мне тут. Веди себя хорошо.

От подобной наглости Кира чуть ли водой не захлебывается.

Хочет съязвить, что ему прямая дорога в детском саду работать, но слова застревают в горле. Наверно, лучше все-таки поспать.