Почему бы и «Да»
Шрифт:
– Владычицей морскою, ага. А меня не забыли вы спросить? – рявкнула я, перебивая разговорившегося старого павиана. Заберет он меня. Я что ему, матрас что ли? – Вы меня вообще на кой черт впутали в свои аферы? Я не хочу быть такой как вы. Мне не деньги нужны. Я хочу жить с теми, кого люблю. С моей настоящей семьей. Готова подписать все что угодно, отдать все. Только оставьте меня в покое.
– И папку отдашь своего?
Я замолчала. Я обычная, я не могу жертвовать родными, пусть даже и подонками. Тогда я стану такой же. Как все эти монстры. А ведь во мне течет их кровь. А вдруг…
– Ой. А чего это тут? – тоненький детский голосок я узнаю сразу. Откуда она тут взялась? Как прошла через оцепление состоящее из вооруженных головорезов? Ленка, моя девочка. Я убью Крылова. Как он умудрился девочку сюда отпустить? Хотя. Она и не спрашивала наверняка. Этому ребенку нужна материнская рука. Я сама надеру ее неугомонный зад, когда мы выберемся. Если выберемся. А еще… Господи, что с моей малышкой? На кого она похожа? – А я на свадьбу приехала. Ага. У меня тут папа женится. А тут кино снимаете, да? А можно мне хоть в эпизодик? Ну чего вам? Жалко что ли?
– С рюкзаком? – ошарашенно поинтересовался Дароев, больно ткнув меня в ребра дулом пистолета.
– А чивой? Зато все умещается. А то дали мне сумочку. Семх да и только. Я туда даже не смогла фейерверк пихануть. Так что, возьмете?
– Иди отсюда, девочка, – натянуто улыбнулся дедуля, даже пистолетом указал Леночке в какую сторону ей нужно идти. Ха. Он же не знает цену этой милашке. – Папку поздравь. Кольца поднеси. Неча тебе тут в кинах то сниматься. Не киногиеничная ты. Толстая.
– Фу, какой злой. Вон Степаныч тоже говорил, что я толстая, неделю потом не мог сидеть. Я петуха на него спустила.
Я моргнула. Мне показалось, что рюкзак за спиной дочери Тима шевельнулся. Дароев снова ткнул меня в бок пистолетом.
– Ну и ладно, – хихикнула Ленка. – Ща я только достану хлопушку, ну чтобы поздрасить новобрачных и уйду. Только дядькам вон тем скажите, чтобы бабулю мою пропустили. Она старенькая. Еле на ногах стоит. А эти громозепы ее об дерево толкнули. Стоят, как солдаты Урфина Джюса. Дуболомы прямо. Дурацкое у вас кино все равно было бы, если бы не…
– Бабку пропустите, – приказал Дедуля. Я вот все понимаю. Он весь такой из себя крутой. Неужели не удосужился разведать все про мою новую семью? Это не глупость, нет. Это излишняя самоуверенность. Он никого не боится. Считает себя неприкосновенным. Конечно, столько бойцов притащил с собой.
Бойцы расступились и я увидела Леокадию Тихоновну, нарядную, как на парад с клюкой, очень странно напоминающей мне…
– От спасибочки, дедуля, – радостно рявкнула Леночка развязала завязки на рюкзаке, посмотрела на меня, подмигнула и…
– Фас, – звонко приказала моя почти дочка. Из рюкзака громко вопя вылетел птеродактиль. Точнее петух Ван Дамм, раздраконенный до состояния Джона Уика. Голося, словно синий кит монстр бросился на Артура. От неожиданности он выпустил меня и начал палить по сторонам, пытаясь спастись от разъяренного боевого петуха.
– Ложись, – крикнула я, глядя на деда, сначала растерявшегося, но быстро взявшего себя в руки. Теперь дуло пистолета было направлено на Леночку. И я понимала, что могу не успеть. Так напугалась, что не заметила паники, начавшейся в рядах бойцов деда. Только услышала серию хаотичных выстрелов.
– Ах ты мелкая… – палец старика начал движение на спусковом крючке. Ленка выхватила из складок платья какую то хреновину, мелькнула вспышка. Я ослепла и оглохла. А когда пришла в себя увидела деда, валяющегося на земле.
– Бомба хлопушка, ба, – хохотнула Ленка.
– Вечно из-за вас я хорошие вещи порчу, – хмыкнула моя свекровь, глядя на гнутый посох. – Бери внучу и в здание. Ну чего смотришь? Хорошая сноха должна слушаться маму мужа, – приказала Леокадия Тихоновна.
– А вы?
– А я сыну помогу, пока Пашкины бойцы не подтянулись. Удов то сегодня знатный будет. Точно твоему мжу дадут генерала. Зря что ли он на тебе женился? Иди… Быстро. Ленка, голову береги. Дома тебе за самовольство я ввалю, заразе такой. И за платье с тебя шкуру спущу. Усекла?
– Ба, ну…
– Я не могу. Я должна Тима увидеть. Я должна ему сказать… – зачастила я. – Не глупи. Успеешь сказать а вот если подстрелят тебя и девчонку эту неугомонную, тогда Тим сам не захочет продолжать. Слышишь? Вали.
Мы с Ленкой почти добрались до тяжелых дверей. Почти. Я успела втолкнуть малышку в здание, когда услышала за спиной голос Дароева. Обернулась. Оскалилась, увидев его всегда холеную физиономию, теперь похожую на маску какого-то злобного людоеда.
– Никому ты не достанешься, сука, – прорычал мой бывший жених, любовник моей матери, король мира, гнутая корона которого потерялась где-то в тот промежуток времени, когда я была по настоящему счастлива. Я стояла и смотрела в черный глаз, направленного на меня пистолетного дула и жалела что прожила всю свою жизнь, как будто писала черновик. Мне есть что терять. Я не скажу любимому мужу, как его люблю. Не возьму на руки наше с ним продолжение. Не рожу моего ребенка. Но зато я успела понять, что такое счастье. И если ради того, чтобы те, кого я люблю мне придется остаться на крыльце ЗАГСа навсегда… Делаю шаг вперед.
– Зоя, – любимый голос, кажется мне фантомным. Миражом он мне кажется. – Только тронь ее тварь. Я тебя голыми руками…
Тим. Мой Тим. Мой муж.
– Я так тебя люблю, – кричу я.
Каменное тело ударяется в меня, как раз в момент выстрел, который я слышу сквозь вату или туман. Боль в содранных ладонях и коленях отрезвляет. Я кубарем качусь по лестнице, скользя руками по белоснежным ступеням. Группируюсь на автомате, охраняя малыша, живушего у меня под сердцем. Кровь не моя. Хочется орать от страха и горя. Но даже это мне недоступно.
– Жива. В скорую ее. – склоняется надо мной полный лысоватый мужчина. – Павел Алексеевич, а Крылова…? – интересуется кто-то мне не видимый. А это Пашка значит. А что с Тимом? Что с Тимом? Что с Крыловым. И где все? Почему так тихо? Почему нет воздуха вокруг? И Ленка где-то плачет, я слышу. А Леокадия Тихоновна. Она стоит на коленях у лестницы и молча раскачивается из стороны в сторону. И это нестерпимо страшно. А лестница не белая больше. Она похожа на вымазанную алой краской абстрактную инсталляцию.