Чтение онлайн

Но вместе с тем имеются и другие авторитетные мнения о наличии у Сталина намерения осуществить массовую депортацию евреев.

Сошлемся на А. И. Микояна, заместителя Председателя Совета Министров СССР и члена Президиума ЦК КПСС, достаточно осведомленного государственного и партийного деятеля высшего ранга, хотя и находившегося в тот момент в опале у вождя. Микоян прямо писал в своих воспоминаниях о сталинском плане «добровольно-принудительного» выселения евреев из Москвы [230] .

Картину дополняет и суждение известного политического руководителя более позднего периода — А. Н. Яковлева, бывшего члена Политбюро ЦК КПСС в годы горбачевской «перестройки», а позднее председателя Комиссии по реабилитации жертв политических репрессий при Президенте Российской Федерации, то есть человека, имевшего доступ к партийным и государственным тайнам. Яковлев тоже полагает, что в феврале 1953 г. «началась подготовка к массовой депортации евреев из Москвы и крупных промышленных центров в восточные районы страны» [231] .

Практически нет свидетельств непосредственных участииков — организаторов и исполнителей задуманной чудовищной акции.

И опять же нет документов…

И все же мы думаем, что эти документы где-то есть, но пока не обнародованы. Остались в таежной тайге незаселенные бараки, которые должны были стать последним пристанищем для сотен тысяч евреев…

По всей стране шел слух о готовящейся депортации. Можно, конечно, допустить, что слухи распространялись сознательно — самими властями. Зачем? Поманить русских еврейским погромом, а евреев запугать? А евреев запугивать было ни к чему — они и так без защиты (пресса, культура, все их общественные организации уничтожены). Слухи оказались естественным следствием грандиозности предприятия — слишком много людей в той или иной мере были причастны к планированию и осуществлению акции.

Сама же депортация как метод решения национальных проблем ничего исключительного не представляла. Опыта хватало с избытком. И не только послевоенного. Никто уже не помнит, что еще до войны — в 1936 г. — успешно было проведено выселение с Дальнего Востока всех корейцев (на этом, как говорят, и закончилась история дальневосточного сельского хозяйства). А из Ленинградской области выселили всех финнов — так называемых ингерманландцев. А немцев из Поволжья тоже до войны выслали (да и как было не выслать? — дали приют немецким парашютистам-диверсантам; кому какое дело, что парашютисты эти были сброшены с советских самолетов?). Ну, а когда чеченцы подняли восстание в тылу Красной армии 1942 г.? Тут долготерпение — до 1944 г. — советской власти можно объяснить только чудом!

Взглянем, впрочем, на карту: татары крымские, финны ленинградские, балкарцы, калмыки, ингуши, чеченцы… А к ним добавить турок-месхетинцев из Грузии. Вот она — европейская часть СССР — вся равнина от Балтики до седых Кавказских гор — славянская и неделимая! Так что и с этой точки зрения наличие еврейских инородцев только портило общую картину.

А потому — еще раз о документах. Протоколов заседаний Политбюро и списков на выселение «найти не могут». Документов, уличающих сталинское руководство в подготовке депортации, а по существу геноцида, истребления народа, нет. Но остались люди. И каждый что-то знает. Мы приведем здесь несколько совершенно случайных воспоминаний. Люди хранили их всю жизнь и думали при этом, что об этом известно всем. Но тысячи таких свидетелей могут сделать то, что не под силу никакому документу, — восстановить историю преступления.

Прочтите эти свидетельства — это крохи, но это крохи правды. Правды об уже выданных кому-то ордерах на наши квартиры, о неожиданных назначениях, о бараках без света и тепла… И о том, как мы не хотели верить этой правде.

Житель Иерусалима Яков Айзенштат:

— Мои личные воспоминания о том зловещем феврале не вошли в книгу, но я прекрасно помню, как это надвигалось. Мы жили в доме, заселенном работниками МГБ. Двумя этажами выше жила женщина по фамилии Чугунова (ее муж и сын работали в МГБ). Однажды она привела к нам своих родственников, и они начали осматривать нашу квартиру. Они заявили, что скоро нас выселят и квартира достанется им.

Житель Хайфы Феликс Яковлевич Гальперин, литератор и журналист:

— Это произошло в Киеве, через несколько месяцев после смерти Сталина. Дворничиха нашего дома подрабатывала уборщицей в помещении райвоенкомата. К нашей семье она относилась весьма дружелюбно: я в порядке дружеской услуги занимался с ее сыном русским языком и литературой, мальчик «не тянул» по этим предметам. Так вот однажды, примерно через неделю после появления в «Правде» сообщения о том, что врачи невиновны и оправданы, она встретила во дворе моего тестя Самуила Абрамовича Старосельского. «Слышь, Абрамыч, читал, что у газетах пишут? Оклеветали, значит, дохторов-то, а? Шо думаешь про це?» Тесть мой был человек осторожный и ответил весьма сдержанно, дескать, говорить нечего, в «Правде» зря писать не станут, суд наш справедливый, разобрались, все выяснили, а иначе и быть не могло. Вера — так звали дворничиху — криво ухмыльнулась: «Еще как могло, Абрамыч, еще как могло!» — «О чем ты?» — не понял Самуил Абрамович. «А вот о чем, — дыхнула ему в лицо перегаром собеседница. — Ты ведь знаешь, шо я в военкомате прибираю. Ну! Так вот, еще у феврале, помню, мету я коридор ихний, а Жулин Васька, ну ты знаешь его, из соседнего дома, с военкомом балакае. Я, говорит, боевой офицер, ордена имею, чотыри медали, два ранения, а живу як последняя скотина, в приймах. Брат в своей квартире комнату выделил, так там я, супруга Мария Опанасовна, да теща моя, тай ще малых двое. До каких же пор это терпеть? А военком ему отвечает, шо погоди трошки, лейтенант, повремени. Вуде у тоби своя жилплощадь. Скоро квартир у Киеве освободится много, и тебя не забуду. Я уже на твое имя ордер заготовил. Вот он. И, слышь, Абрамыч, берет он какую бумажку и читает Ваське вслух. А то ордер квартирный. Как он до адреса дошел, я и удивилась. Улица Красноармейская, дом 40, квартира 6, две комнаты 38 метров…» — «Но это же наша квартира! — воскликнул тесть. — Ведь мы живем там. Как же возможно?!» — «Вот и я подумала: как же можно в занятую квартиру людей селить. Значит, освободить ее хотели». — «Как это освободить? А нас куда?» Вера внимательно посмотрела на тестя: «Эх, Абрамыч, а говорят, шо вы народ дюже умный». И добавила: «Все могло иначе быть… ежели б батько не помер».

Свидетельство жительницы Иерусалима Сусанны Н.:

— Мой муж, подполковник Марк Н., в 1948 г. окончил Военно-воздушную академию имени Жуковского, получил диплом с отличием и, по существовавшему положению, должен был быть зачислен в адъюнктуру при академии. Но ни он, никто другой из евреев-отличников адъюнктом не стал, а всех направили в различные воинские части и военные НИИ. А в 1952 г. мужа из авиационного НИИ под Москвой неожиданно перевели в Читу, в Забайкальский военный округ. Он считал, что ему еще повезло, поскольку других сослуживцев-евреев просто уволили из армии. Я тогда работала в Москве, в Академии Жуковского. И как только мужа перевели в Читу, тут же получила предписание освободить московскую квартиру. Следует сказать, что квартира эта была записана не на мужа, а на меня. Квартиру я не освободила, а к мужу решила съездить. Перед самым отъездом ко мне пришла пожилая пара. Они сказали, что слышали о том, что я собираюсь навестить мужа в Чите, и поэтому хотят попросить меня о небольшом одолжении — передать посылку их сыну-офицеру. Знали они, что служит он в Забайкальском военном округе, а отыскать его особого труда не составит: Чита — не Москва, и человек с фамилией Рабинович, да к тому же офицер, должен быть известен половине города. Я взялась эту просьбу выполнить и отправилась в путь.

Приехала в Читу, встретилась с мужем, и тут же выяснилось, что жить в Чите семейной жизнью очень трудно — в городе было очень голодно, продуктов почти не было, и единственное, что оставалось, — это питаться в гарнизонной столовой. На мое счастье, я как жена военнослужащего, находящаяся в законном отпуске, имела право на прикрепление к армейскому пищеблоку. И вот, придя в столовую и увидев множество военных, вспомнила о данном мне поручении и спросила у сидевших за столом, не знакомы ли они с офицером по фамилии Рабинович. Ответом мне был дружный хохот.

Оказалось, что в Чите нет ни одной воинской части, в которой не было бы офицера с такой фамилией. Более того, во многих частях офицеров Рабиновичей было несколько. И что самое удивительное — оказались они здесь в самое последнее время. Раньше они служили в разных округах европейской части СССР и в частях, расквартированных в Восточной Европе. И вдруг, в последние несколько месяцев, все они получили одинаковые предписания о переводе в Забайкальский ВО. Понятно, что среди офицеров появилось не только множество Рабиновичей, но и носителей иных, не менее характерных фамилий.

А весной 1953 г., еще до смерти Сталина, один из приятелей моего мужа, начальник местного гарнизона, свозил меня посмотреть на то, что, по его словам, должно было стать постоянным местом жительства для новоприбывших офицеров-евреев и их семей. В получасе езды от Читы, среди сопок, стояли дощатые бараки. Каждый такой барак длиной был метров в сто пятьдесят. И помню, что меня тогда так поразило: ни к одному бараку, ни ко всему этому «военному городку» не была подведена ни одна линия электропередачи. И водопровода не было. Вообще никаких коммуникаций…