Чтение онлайн

Это всего лишь один пример. Существует чрезвычайно много способов, при помощи которых в наше время церковь, настаивая на том, что ей угодно называть нравственностью, причиняет самым разным людям незаслуженные и ненужные страдания. И, разумеется, как нам всем известно, церковь по большей части до сих пор остается противником прогресса и развития во всем, что ведет к сокращению страданий в мире, поскольку ей угодно считать нравственным лишь то, что входит в определенный узкий свод правил поведения, не имеющих никакого отношения к человеческому счастью. А когда вы заявляете, что следует сделать то или другое, поскольку это будет содействовать человеческому счастью, церковники отвечают, что такой шаг вообще не имеет никакого отношения к делу. «Какое отношение человеческое счастье имеет к нравственности? Цель нравственности вовсе не в том, чтобы сделать людей счастливыми».

Думаю, что религия основана прежде всего и главным образом на страхе. Отчасти это ужас перед неведомым, а отчасти, как я уже говорил, – желание чувствовать, что у тебя есть своего рода старший брат, который постоит за тебя во всех твоих бедах и злоключениях. Страх здесь основа всего – страх перед непостижимым, боязнь неудачи, страх смерти. Страх порождает жестокость, поэтому совсем не удивительно, что жестокость и религия шагали и шагают рука об руку. Потому что в основе того и другого лежит страх. В этом мире мы начинаем понемногу постигать ситуацию и понемногу подчинять ее себе с помощью науки, которой пришлось шаг за шагом прокладывать себе дорогу, преодолевая сопротивление христианской религии, сопротивление церквей и сопротивление всех старых заповедей. Наука может помочь нам преодолеть тот малодушный страх, в котором человечество пребывало в течение столь многих поколений. Наука может научить нас – и этому, я думаю, нас могут научить наши собственные сердца – больше не озираться в поисках воображаемых защитников, не придумывать себе союзников на небе, а положиться на собственные усилия здесь, внизу, чтобы сделать этот мир местом, пригодным для жизни, а не таким местом, каким его делали церкви на протяжении всех минувших столетий.

Мы хотим твердо стоять на ногах и прямо и открыто смотреть на мир, на все, что в нем есть хорошего и дурного, прекрасного и уродливого; видеть мир таким, каков он есть, и не бояться завоевывать мир с помощью интеллекта, а не рабски покоряться тому ужасу, который от него исходит. Вся концепция Бога восходит к мышлению древних восточных деспотий. Эта концепция совершенно недостойна свободных людей. Когда вы слышите, как люди в церкви унижаются и объявляют себя жалкими грешниками, это представляется недостойным поведением для уважающих себя человеческих существ. Мы должны выпрямиться и открыто взглянуть в лицо миру. Мы должны как можно лучше понять этот мир, и пускай он окажется не таким хорошим, как нам бы хотелось, он все равно будет лучше, чем представлялось другим людям на протяжении всех минувших веков. Хорошему миру нужны знания, доброта и мужество; ему не нужны скорбные причитания о прошлом или опутывание свободного разума словами, произнесенными невежественными людьми много лет назад. Ему нужны бесстрашный взгляд и свободный разум. Ему нужна надежда на будущее, а не бесконечные оглядки на мертвое прошлое. Мы уверены, что это прошлое окажется намного превзойденным тем будущим, которое способен создать наш разум.

Я придерживаюсь того же взгляда на религию, что и Лукреций [42] . Я считаю ее болезнью, порожденной страхом, и источником неисчислимых страданий для человеческой расы. Правда, я не могу отрицать, что религия все же внесла определенный вклад в цивилизацию. На заре существования человечества она помогла составить календарь и побудила египетских жрецов столь тщательно записывать сроки затмений, что со временем они научились предсказывать затмения. Эти два свершения я готов признать, но никаких других не знаю.

В наши дни слово «религия» используется в весьма неопределенном смысле. Некоторые под влиянием крайнего протестантизма употребляют его для обозначения любых серьезных убеждений, например, касающихся вопросов морали или природы мироздания. Такое употребление этого слова совершенно не исторично. Религия – это прежде всего общественное явление. Пусть церкви обязаны своим происхождением духовным наставникам, обладавшим сильными индивидуальными убеждениями, но эти наставники редко оказывали большое влияние на основанные ими церкви, тогда как церкви оказывали огромное влияние на общества, в которых они действовали. Возьмем случай, который особенно интересен людям, принадлежащим к западной цивилизации: учение Христа, как оно изложено в евангелиях, имеет очень мало общего с этикой христиан. С социальной и исторической точки зрения самым важным в христианстве является не Христос, а церковь, и если мы собираемся судить о христианстве как о социальном движении, нам незачем обращаться к евангелиям. Христос учил, что следует отдавать все свое имущество бедным, что вы не обязаны воевать, не обязаны ходить в церковь и наказывать за прелюбодеяние [43] . Ни католики, ни протестанты не изъявляли ревностного желания следовать его учению применительно к этим положениям. Да, некоторые францисканцы пытались проповедовать доктрину апостольской бедности, но папа осудил их, и доктрина была объявлена еретической. Или, опять-таки, возьмем фразу «Не судите, да не судимы будете» – и спросим себя, какое влияние подобная фраза оказала на инквизицию и ку-клукс-клан.

То же самое относится и к буддизму. Будда был дружелюбным и образованным человеком; на смертном одре он смеялся над учениками, считавшими его бессмертным. Но буддийские жрецы, живущие, например, в Тибете, оказались в высшей степени деспотичными и жестокими мракобесами.

В подобном различии между церковью и ее основателем нет ничего случайного. Едва предполагается, будто в речах определенного человека содержится абсолютная истина, тут же появляется сообщество экспертов по интерпретации его высказываний, и эти эксперты неминуемо приобретают власть, так как держат в своих руках ключ к истине. Как любая привилегированная каста, они пользуются этой властью ради собственной выгоды. Тем не менее, в одном отношении они хуже любой другой привилегированной касты, поскольку их функция заключается в толковании неизменной истины, возвещенной раз и навсегда в совершенно безупречной форме, вследствие чего они неизбежно становятся оппонентами всякого интеллектуального и нравственного прогресса. Церковь выступала против Галилея и Дарвина; в наши дни она выступает против Фрейда. Во времена наибольшего могущества в своей враждебности к интеллектуальной жизни она заходила еще дальше. Папа Григорий Великий написал одному епископу письмо, начинавшееся следующими словами: «Слуха нашего достигло, что мы и выговорить не можем без стыда, будто ты имеешь обыкновение разъяснять грамматику отдельным друзьям своим». Первосвященнической властью папа заставил епископа воздержаться от этого грешного занятия, и изучение латыни возродилось лишь с наступлением эпохи Возрождения. Религия оказывает пагубное влияние не только в интеллектуальном, но и в нравственном отношении. Я имею в виду, что она проповедует этические нормы, не способствующие человеческому счастью. Когда несколько лет назад в Германии проводился плебисцит по поводу того, можно ли разрешить свергнутым королевским династиям сохранять свою частную собственность, немецкие церкви официально заявили, что лишать венценосцев этой собственности противно христианскому учению. Общеизвестно, что церкви выступали против отмены рабства, пока у них хватало на это смелости, а в наше время, за несколькими хорошо разрекламированными исключениями, они выступают против любого стремления к экономической справедливости. Папа официально осудил социализм.

Худшей чертой христианской религии является, однако, ее отношение к сексу – отношение настолько нездоровое и противоестественное, что понять его можно, лишь увязав с тем недугом, которым был поражен цивилизованный мир в эпоху упадка Римской империи. Приходится иногда слышать, что христианство улучшило положение женщин. Это одно из грубейших извращений истории, какое только возможно. Женщины не могут занимать достойное положение в обществе, где считается крайне важным, чтобы они не нарушали весьма сурового морального кодекса. Монахи всегда рассматривали женщину прежде всего как искусительницу и вдохновительницу грязной похоти. Церковь проповедовала – и все еще проповедует, – что женщине лучше всего оставаться девственной, но, если кто-то находит это невозможным, допускается вступление в брак. «Лучше вступить в брак, нежели разжигаться» [44] , как откровенно выразился апостол Павел. Объявив брак нерасторжимым и вытравив всякое знание об ars amandi [45] , церковь сделала все, что было в ее силах, дабы единственная разрешенная форма секса приносила минимум удовольствия и максимум страдания. Неприятие контроля над рождаемостью, в сущности, обусловлено теми же соображениями: ведь если женщина каждый год рожает по ребенку, пока не умрет от истощения, то вряд ли можно предположить, что она получает большое удовольствие от супружеской жизни; поэтому контролю над рождаемостью нужно всячески противодействовать.

Концепция греха, неразрывно связанная с христианской этикой, необычайно вредна, поскольку представляет собой отдушину для садизма, который начинают считать законным и даже благородным делом. Возьмем, например, вопрос о предупреждении сифилиса. Известно, что если принять заранее меры предосторожности, то опасность заразиться этой болезнью становится ничтожно малой. Христиане, однако, возражают против распространения подобных знаний, поскольку считают за благо, чтобы грешники понесли наказание. В наше время многие тысячи детей страдают от врожденного сифилиса, и они никогда бы не родились, если бы не желание христиан увидеть грешников наказанными. Я не могу понять, как доктрины, требующие такой дьявольской жестокости, могут считаться хоть в какой-то степени благотворными для морали.

Позиция христиан представляет опасность для благополучия человечества не только в том, что касается сексуального поведения, но и в отношении знаний о сексе. Любой, кто потрудился рассмотреть этот вопрос непредвзято, знает, что искусственно навязываемое ортодоксальными христианами невежество в вопросах о сексе чрезвычайно опасно для душевного и физического здоровья молодежи. У тех, кто получает подобные знания в «неприличных» беседах – как большинство детей, – возникает представление о том, что секс сам по себе является чем-то непристойным и нелепым. Не думаю, что можно хоть как-то защитить точку зрения о том, что знание всегда нежелательно. Я бы не стал препятствовать получению знаний любым человеком в любом возрасте, но когда речь идет о познаниях в области секса, то в пользу таких познаний имеются гораздо более весомые аргументы, чем в пользу любых других. Человек осведомленный, скорее всего, будет поступать более разумно, чем человек невежественный. Нелепо создавать у молодых людей ощущение греха из-за того, что они обладают природным любопытством в отношении важных обстоятельств.

Каждый мальчик интересуется поездами. Предположим, мы говорим ему, что интерес к поездам порочен; предположим, мы завязываем ему глаза, когда он находится в поезде или на железнодорожной станции; предположим, мы никогда не позволяем себе произносить слово «поезд» в его присутствии и держим в глубокой тайне все, что касается средств передвижения из одного места в другое. В результате он вовсе не перестанет интересоваться поездами; напротив, он станет интересоваться ими гораздо больше, но будет испытывать ложное ощущение стыда, поскольку ему внушили, что это непристойно. Каждый мальчик, наделенный пытливым умом, в той или иной степени превратится в неврастеника. Именно это и происходит с вопросом о сексе; но поскольку секс интереснее, чем поезда, результаты оказываются более пагубными. В любой христианской общине почти все взрослые в той или иной степени страдают нервными заболеваниями из-за табу, которое налагалось на знания о сексе в то время, когда эти взрослые были молоды. А искусственно насаждаемое таким образом ощущение греха является одной из причин их жестокости, робости и глупости в дальнейшей жизни. Нет никакого рационального обоснования тому, чтобы держать ребенка в невежестве относительно того, о чем он захочет узнать, будь то вопросы пола или любые другие вопросы. И мы никогда не получим здорового населения, если этот факт не обретет признания в системе образования детей младшего возраста, что невозможно до тех пор, пока церкви способны контролировать политику в сфере образования.

Но оставим в стороне эти сравнительно подробные возражения; ясно, что фундаментальные доктрины христианства требуют для их принятия изрядной этической извращенности. Нам говорят, что мир сотворен Богом, благим и всемогущим. Но если Господь еще до сотворения мира предвидел все несчастья и страдания, которые в нем будут содержаться, тогда Он несет за них прямую ответственность. Бесполезно доказывать, будто существующие в мире несчастья порождены грехом. Во-первых, это неверно; разливы рек или извержения вулканов вызывает вовсе не греховность людей. Но даже будь верно обратное, тут нет никакой разницы. Задумай я произвести на свет ребенка, заранее зная, что он станет маньяком-убийцей, на меня легла бы ответственность за его преступления. Если Бог заранее ведал грехи, в которых будет повинен человек, то Он явно отвечает за все последствия этих грехов, раз уж решил сотворить человека. Обычный христианский довод заключается в том, что страдание есть очищение от греха и потому является благом. Несомненно, этот довод является лишь логическим обоснованием садизма, но в любом случае это очень слабый аргумент. Мне хотелось бы пригласить какого-нибудь христианина в детское отделение больницы, чтобы он увидел страдания, которые переносят здесь дети. Стал бы он после этого утверждать, будто эти дети настолько пали в нравственном отношении, что заслуживают подобных страданий? Чтобы дойти до таких заявлений, человек должен убить в себе чувства милосердия и сострадания. Короче, он должен стать таким же жестоким, как и Бог, в которого верует. Ни один человек, верящий, что в этом страждущем мире все происходит к лучшему, не сможет сохранить в неизменном виде свои моральные ценности, поскольку ему всегда приходится искать оправдания для боли и страданий.