Чтение онлайн

Возражения против религии бывают двух видов – интеллектуальные и нравственные. Интеллектуальные возражения заключаются в том, что нет оснований считать какую-либо религию истинной; нравственные возражения – в том, что религиозные заповеди восходят к временам, когда люди были более жестокими, чем сегодня, и, соответственно, стремятся увековечить проявления бесчеловечности, которые иначе были бы преодолены нравственным сознанием.

Сначала рассмотрим интеллектуальные возражения. В наш практичный век некоторые склонны полагать, что вопрос об истинности религиозного учения не имеет большого значения, так как действительно важным является вопрос о его полезности. На эти вопросы, однако, нельзя отвечать по отдельности. Если мы придерживаемся христианской религии, наши представления о том, что является благом, будут отличаться от представлений, которые бы у нас были, если бы мы ее не придерживались. Поэтому для верующих практические последствия христианской веры могут представляться благими, а для неверующих – дурными. Кроме того, точка зрения, что следует верить таким-то и таким-то суждениям независимо от наличия доказательств в их пользу, порождает враждебное отношение к фактам и заставляет закрывать глаза на все, что противоречит нашим предрассудкам.

Определенная научная беспристрастность – очень важное качество, и вряд ли она может проявляться у человека, воображающего, что существуют явления, в которые он обязан верить. Поэтому мы не можем решить раз и навсегда, приносит ли религия благо, не изучив вопроса о ее истинности. В этом отношении для христиан, магометан и иудеев наиболее фундаментальной проблемой является существование Бога. В те дни, когда религия господствовала в мире, слово «Бог» имело вполне определенный смысл, но в результате нападок рационалистов оно постепенно утрачивало свое значение, пока не сложилось так, что стало очень трудно понять, что же имеют в виду люди, утверждающие, что верят в Бога. Возьмем, например, определение Мэтью Арнолда: «Сила, превосходящая нас и тяготеющая к праведности». Пожалуй, данное определение оказалось бы еще более невнятным, спроси мы себя, известно ли нам хоть что-нибудь о целеполагании мироздания – помимо целей живых существ, обитающих на поверхности нашей планеты.

Обычно религиозные люди говорят на это примерно следующее: «Мы с друзьями – люди весьма умные и добродетельные. Трудно представить себе, чтобы столько ума и добродетели могло появиться совершенно случайно. Поэтому должен существовать кто-то, по меньшей мере столь же умный и добродетельный, как мы, кто привел в действие машину космоса, чтобы она произвела нас». К сожалению, на меня этот довод не производит того впечатления, какое ожидают те, кто его высказывает. Вселенная велика, но, если верить Эддингтону [46] , вероятно, нигде в ней больше нет таких умных существ, как люди. Если прикинуть общее количество материи в мире и сравнить его с тем количеством, которое составляют тела разумных существ, мы увидим, что по сравнению с первым последнее образует бесконечно малую величину. Поэтому, даже если совершенно невероятно, чтобы по воле случая из случайного подбора атомов возник способный к мышлению организм, все же существует возможность того, что в мироздании имеется крайне малое число таких организмов, которое мы обнаруживаем. С другой стороны, даже если считать человечество вершиной этого великого пути, мне все же не кажется, что мы, люди, достаточно изумительны. Разумеется, я понимаю, что есть много чудес гораздо изумительнее меня и что я не способен полностью оценить достоинства, настолько превосходящие мои собственные. Тем не менее, даже с этими оговорками мне остается лишь заключить, что всемогущество, действующее в масштабах вечности, могло бы произвести что-нибудь и получше. Поэтому мы должны считать даже этот результат не более чем неудачной попыткой. Земля не всегда будет обитаемой, человечество вымрет, и если космический процесс должен будет потом как-то оправдать возложенные на него надежды, ему придется проделать это не на поверхности нашей планеты, а где-нибудь в другом месте. Пускай даже это произойдет, всему рано или поздно приходит конец. Второй закон термодинамики не оставляет особых сомнений в том, что вселенная стремится к гибели и что в конечном счете нигде не будет происходить ничего такого, что представляло бы малейший интерес. Конечно, мы можем сказать, что, когда этот срок наступит, Бог вновь заведет свою машину; но такое утверждение может основываться исключительно на вере, а не на данных науки. А согласно научным данным вселенная медлительна, ползет, так сказать, по земле к весьма ничтожным результатам и собирается ползти дальше, к еще более жалким этапам развития, вплоть до состояния всеобщей смерти. Если это можно признать доказательством целеполагания, то могу лишь сказать, что подобная цель меня не очень привлекает. Поэтому я не вижу оснований верить в какого-либо Бога, сколь угодно абстрактного и отдаленного от мира. Я больше не собираюсь обсуждать старые метафизические аргументы, поскольку апологеты религии сами их отбросили.

Внимание, которое христианство уделяет индивидуальной душе, оказало глубокое влияние на этику христианских общин. Эта доктрина очень близка учению стоиков и, подобно стоицизму [47] , возникла в обществе, лишенном политических надежд. Естественным побуждением человека деятельного и порядочного является стремление творить добро, но, если у него нет никакой политической власти и возможности влиять на события, ему остается лишь свернуть с естественного для себя пути и решить, что важно самому быть добродетельным. Именно это и случилось с ранними христианами; они пришли к представлению о личном благочестии как о чем-то совершенно независимом от благодеяний, поскольку благочестие – это именно то, чего могут достигнуть люди, лишенные возможности действовать. Тем самым социальная добродетель была исключена из христианской этики. Христиане традиционных взглядов до сих пор считают, что прелюбодей более порочен, чем политический деятель, который берет взятки, хотя последний, вероятно, приносит в тысячу раз больше вреда. Как можно понять по картинам того времени, средневековая концепция добродетели была несколько расплывчатой, невыразительной и сентиментальной. Самым добродетельным считался человек, ушедший от мира; единственными людьми дела, которых почитали святыми, были те, кто, как Людовик Святой, не жалели жизни и имущества своих подданных в борьбе против турок. Церковь никогда не причислила бы к лику святых человека за то, что он провел реформу финансов, уголовного или судебного права – столь простые меры, повышающие благосостояние народа, считались неважными. Думаю, в церковном перечне имен не найти имени того, который бы стал святым благодаря тому, что трудился на благо общества. Вместе с этим разделением между социальной и нравственной сторонами личности возник и стал нарастать разрыв между душой и телом, который сохранился в христианской метафизике и в философских системах, восходящих к учению Декарта [48] . Можно сказать, что в широком смысле тело – это социальная и публичная часть человека, в то время как душа – часть личная. Подчеркивая значение души, христианская этика стала сугубо индивидуалистской. Мне кажется совершенно очевидным, что в результате многовекового господства христианства люди сделались более эгоистичными, более замкнутыми в себе, чем их сотворила природа, поскольку побуждения, которые естественным образом выводят человека за пределы своего эго, – это секс, родительское чувство и патриотизм, или стадный инстинкт [49] . В отношении секса церковь сделала все возможное, чтобы его осудить и принизить; родительскую привязанность осудил сам Христос, а за ним и масса его последователей; а патриотизм был неуместен среди покоренных народов Римской империи. Нападки на семью в евангелиях до сих пор не привлекали того внимания, которого они заслуживают. Церковь почитает мать Христа, но сам Христос был с нею не слишком почтителен. «Что Мне и Тебе, Жено?» – так он обычно разговаривал с матерью [50] . Он также говорил, что пришел разделить человека с отцом его, и дочь с матерью ее, и невестку со свекровью ее, и что тот, кто любит отца или мать более, чем Христа, его недостоин [51] . Все это означает ломку биологической семейной связи ради веры; данное учение в значительной мере ответственно за нетерпимость, охватившую мир с распространением христианства.

Этот индивидуализм достигает кульминации в учении о бессмертии индивидуальной души, которая в зависимости от обстоятельств обречена испытывать или бесконечное блаженство, или бесконечное страдание. Если, например, вы умерли сразу после того, как священник окропил вас водой, произнося при этом определенные слова, то вы обретете вечное блаженство; если же после долгой и добродетельной жизни в вас ударила молния как раз в тот миг, когда вы ругались нехорошими словами, оборвав шнурок на ботинке, то вы обретете вечные мучения. Не скажу, что в это верит современный протестант и даже современный католик, не получивший адекватного знакомства с богословием, но такова общепризнанная доктрина, в которую еще недавно твердо верили. Испанцы в Мексике и Перу имели обыкновение крестить индейских младенцев и тут же вышибать им мозги – тогда они могли быть уверены, что эти младенцы попадут в рай. Ни один ортодоксальный христианин не найдет логического обоснования для того, чтобы осудить подобные действия, хотя сегодня все их осуждают. Христианская версия учения о личном бессмертии имела великое множество самых катастрофических последствий для морали, а метафизическое разделение души и тела привело к катастрофическим последствиям для философии.

Одной из наиболее любопытных черт христианства является нетерпимость, распространившаяся в мире с его появлением. Думаю, оно связано с иудейской верой в праведность и исключительность тамошнего бога. Зачем иудеям понадобились столь странные верования, я не знаю. Похоже, они возникли в период плена, как реакция на попытку ассимилировать евреев в составе чуждого народонаселения. Как бы то ни было, евреи, в особенности их пророки, первыми стали подчеркивать значение личной праведности и мысль о том, что проявлять терпимость к какой-либо религии, кроме своей собственной, порочно. Обе эти идеи оказали на историю Востока чрезвычайно пагубное влияние. Церковь много говорит о преследованиях, которым христиане подвергались со стороны римского государства до правления Константина. Между тем преследования эти были слабыми, эпизодическими и носили чисто политический характер. Во все времена, начиная с правления Константина и вплоть до конца XVII столетия, христиане подвергались куда более жестоким преследованиям со стороны других христиан, чем некогда со стороны римских императоров. А до распространения христианства такие гонения были совершенно неведомы древнему миру – если не считать евреев. Если обратиться, например, к Геродоту, мы обнаружим бесстрастное, сдержанное описание обычаев чужих стран, которые он посетил. Иногда, правда, Геродота мог шокировать какой-либо чрезвычайно варварский обычай, но в целом он доброжелательно относился к чужеземным богам и установлениям. Он не пытался доказать, что люди, называющие Зевса каким-нибудь другим именем, обречены на вечную погибель и должны быть преданы смерти, дабы воздаяние началось как можно скорее. Нет, такое отношение стало уделом христиан. Правда, современный христианин не столь ревностен, но этим он обязан не эволюции христианства, а поколениям вольнодумцев, которые с эпохи Ренессанса и вплоть до наших дней заставляли христиан стыдиться многих традиционных верований. Забавно слушать, как современный христианин рассказывает о том, сколь умеренным и рационалистическим в действительности является христианство, игнорируя тот факт, что всей своей умеренностью и рациональностью оно обязано учениям тех людей, которые в свое время подвергались преследованиям со стороны всех ортодоксальных христиан. В наши дни никто не верит, будто мир был сотворен в 4004 году до н. э., но еще не так давно всякое сомнение на сей счет считалось чудовищным преступлением. Мой прапрадед, определив толщину слоя лавы на склонах вулкана Этна, пришел к выводу, что мир должен быть древнее, чем полагают ортодоксы, и высказал это мнение в своей книге. За это оскорбление он не получил графский титул и был предан остракизму в обществе [52] . Стой он чуть ниже на социальной лестнице, то, несомненно, он подвергся бы более суровому наказанию. Правоверным христианам нисколько не делает чести, что они не верят сегодня в те нелепости, в которые верили 150 лет назад. Постепенное смягчение христианской доктрины произошло вопреки самому отчаянному сопротивлению и является исключительно результатом деятельности свободомыслящих людей.

Отношение христиан к естественному закону всегда было неопределенным и до странности неустойчивым. С одной стороны, существовало учение о свободе воли, в которую верило подавляющее большинство христиан. Согласно этому учению, поступки людей никоим образом не подвластны естественному закону. С другой стороны, особенно в XVIII–XIX веках, существовала вера в Бога-законодателя и в естественный закон как в одно из главных свидетельств существования Творца. В более позднее время возражения против власти закона в пользу свободы воли стали играть большую роль, чем вера в естественный закон как в свидетельство существования Бога-законодателя. Материалисты использовали законы физики, чтобы показать (или попытаться показать), что движения человеческого тела обусловлены механическими причинами; соответственно, все, что мы делаем, когда говорим, и любое изменение положения тела обусловлены отнюдь не свободой воли. Будь иначе, наши желания не имели бы почти никакой ценности. Если необходимые для поступков телесные движения вызываются исключительно физическими причинами, то, когда человек пишет поэму или совершает убийство, было бы полным абсурдом воздвигать ему памятник в первом случае или отправлять на виселицу во втором. Возможно, в некоторых метафизических системах для свободы воли остается некая сугубо умозрительная сфера, но, поскольку передать эту мысль другим возможно лишь с помощью телесного движения, сфера свободы не может быть предметом общения и лишена какого-либо общественного значения.

Опять-таки, на христиан значительно повлияла теория эволюции – конечно, речь о тех, кто эту теорию принял. Они увидели, что человеку нельзя приписывать притязания, совершенно отличные от притязаний других форм жизни. Чтобы защитить свободу воли человека, христиане возражали против любой попытки объяснить поведение живой материи с помощью физических и химических законов. Позиция Декарта, заключавшаяся в том, что низшие животные являются автоматами, более не встречает одобрения у либеральных теологов. Доктрина непрерывности заставляет их сделать еще один шаг и признать, что даже мертвая материя не управляется жесткими и неизменными законами. Они, кажется, не замечают того факта, что, отменив царство права, придется отменить также и возможность чудес, поскольку чудеса – это действия Бога, которые нарушают законы, управляющие ходом повседневных явлений. Можно, однако, вообразить себе современного либерального теолога, который глубокомысленно утверждает, что все сотворенное есть чудо, а потому ему больше незачем цепляться за отдельные события в поисках особых свидетельств божественного вмешательства.

Под влиянием подобной реакции на естественный закон некоторые христианские апологеты ухватились за последние теории строения атома, которые будто показывают, что физические законы, в которые мы до сих пор верили, применимы лишь к большому количеству атомов, тогда как отдельный электрон ведет себя, как ему вздумается. На мой взгляд, это лишь промежуточная фаза исследований, и физики со временем обнаружат законы, управляющие микроявлениями, хотя эти законы могут весьма значительно отличаться от законов традиционной физики. Как бы то ни было, стоит отметить, что современные учения о микроявлениях не имеют никакого практического значения. Наблюдаемые движения, да и все движения, которые что-либо значат для кого бы то ни было, включают столь большое число атомов, что вполне соответствуют старым законам. Чтобы написать поэму или совершить убийство (если вернуться к нашей предыдущей аналогии), необходимо привести в движение значительную массу чернил или свинца. Входящие в состав чернил электроны могут танцевать в своей маленькой зале, но сама зала как одно целое движется в согласии со старыми законами физики, и лишь это заботит поэта и его издателя. Таким образом, современные учения не оказывают какого-либо существенного влияния на те человеческие проблемы, которые занимают умы теологов.

Соответственно, вопрос о свободе воли остается в прежнем состоянии. Что бы ни выдумывали в этом отношении метафизики, совершенно ясно, что на практике в свободу воли никто не верит. Всегда считалось, что возможно работать над характером, и всегда признавалось, что алкоголь и опиум определенным образом влияют на поведение. Поборники свободной воли считают, что усилием воли можно избежать опьянения, но даже они не станут утверждать, что в пьяном виде можно выговорить слова «британская конституция» столь же четко, как и в трезвом виде. Каждый, кто хоть немного занимался с детьми, знает, что правильная диета важнее для воспитания в них добродетели, чем самая красноречивая проповедь. Единственным практическим результатом учения о свободе воли является то, что оно не позволяет людям выводить из подобных тривиальных фактов правильные заключения. Когда поступки какого-нибудь человека нас раздражают, мы считаем его порочным и отказываемся признавать, что раздражающее нас поведение является результатом предшествующих событий, которые, если рассуждать последовательно, восходят к тому времени, когда этот человек еще не родился, то есть событий, за которые он не может нести никакой мыслимой ответственности.

Никто не станет обращаться, например, с автомашиной так глупо, как обращаются с другими людьми. Если автомобиль не трогается с места, смешно было бы приписывать это его греховности и говорить: «Ты погрязшая в пороках машина, и я не дам тебе бензина до тех пор, пока ты не исправишься». Надо найти поломку и устранить ее. А вот аналогичный подход к людям, как считается, противоречит положениям нашей святой религии. Причем это касается даже обращения с малыми детьми. Многие дети имеют дурные привычки, которые закрепляются наказанием, хотя, вероятно, они исчезли бы сами собой, если бы на них не обращали внимания. Тем не менее, няньки, за очень редкими исключениями, считают правильным наказывать, хотя рискуют вызвать тем самым неврастению. Если ребенок становится нервным, в суде это обстоятельство объясняют воздействием дурной привычки, а не наказания. (Я имею в виду недавнее разбирательство о случае непристойности в штате Нью-Йорк.)