Чтение онлайн

Полакр с итальянским названием «Прекрасная Аврора», вооруженный десятью пушками, с экипажем сто тринадцать человек вез под французским флагом из Генуи в Барселону пятьсот тонн риса и хлопчатобумажные и шелковые ткани.

— Принимай командование, — приказал я Роберту Эшли. — Идем в Гибралтар. Проверь, нет ли пробоин ниже ватерлинии, не берешь ли воду. Если есть, поставишь пластырь и доложишь. Будем принимать меры, иначе рис разбухнет и разорвет корпус.

— Есть, сэр! — козырнув, как я учил, радостно воскликнул юноша и заспешил на полакр.

Роберту Эшли нравится командовать призами. Уже, наверное, чувствует себя не меньше, чем коммандером. В следующем году уже сможет сдавать экзамен на лейтенанта, и, как он наверняка думает, каждая запись в журнале, что благополучно довел приз до порта назначения, пойдет ему в плюс.

До Гибралтара четверо раненых умерло, а двоим ампутировали руки, одному левую, другому правую, в которых мушкетные пули раздробили кости. Оба калеки были корсиканцами, а из убитых — четверо. Калеки теперь будут пожизненно получать английскую пенсию, равную половине оклада, если будут жить на территории королевства. Я выдал им свидетельства о ранении во время службы в Королевском флоте и посоветовал поселиться в Гибралтаре или на Менорке, пока англичане опять не захватят Корсику. Был уверен, что и остальные корсиканцы запросят замену, но ошибся. Не знаю, что больше понравилось им — бой или богатая добыча, но уходить со службы передумали.

— Если зайдем на Корсику, я приведу новых, — пообещал Пурфириу Лучани.

Добыча была очень богатая. Одни ткани стоили почти столько же, сколько судно. Плюс рис, который подмок только самую малость, потому что все шесть пробоин были выше ватерлинии. Его сразу же купили на нужды Королевского флота. По предварительным и довольно скромным подсчетам, приз тянул на двадцать тысяч фунтов стерлингов. Моя доля — пять тысяч, а обычный матрос получит около двадцати фунтов. Я прикинул, что в двадцать первом веке мое нынешнее состояние равнялось бы нескольким миллионам фунтов стерлингов. Грабить от лица государства — тоже выгодное дело.

Дороти Деладжой родила своему мужу дочь. Говорит, что отец — я. А что ей еще говорить?! Не повторять же слухи, которые ходят по гарнизону Гибралтара. Впрочем, слухи эти мне до одного места. Это не моя жена, и воспитывать ребенка или платить алименты не обязан. Разве что появились грустные мысли о Фион: как она там столько лет без мужа?! Я получил от нее сразу пачку писем. Большую часть текста составляло описание взросления дочери: сю-сю-сю и охи-ахи. Это успокаивало. Если бы в жизни жены появился другой мужчина, писала бы о хозяйственных делах.

Отдохнув недельку в Гибралтаре, я повел корвет к Корсике, где отпустил корсиканцев на полтора суток по домам. Вернулись все, несмотря на мои опасения, и привели новичков на место погибших и покалеченных. Заодно притащили много съестных припасов. Они ведь теперь по меркам острова сказочно богатые люди. Пурфириу Лучани похвастался мне, что купил четыре земельных участка. Теперь на него работают арендаторы, а он может сидеть целый день на террасе своего дома, потягивать винцо и наблюдать, как на него работают другие — предел мечтаний каждого нормального жителя Средиземноморья.

От Корсики пошли на северо-запад, к французскому берегу. Там было пусто. Такое впечатление, что на Средиземном море не осталось ни одного купеческого судна. В устье Роны стоял французский фрегат. Что он там делал, не знаю. Выяснять не решился. Захват полакра поубавил у меня дерзости. Не то, чтобы бояться стал, но не хотелось терять людей. Привыкаю к экипажу, не люблю, когда он меняется. Тем более, что этот обучен, знает корабль, а если будет много новичков, потеряем часть боеспособности.

На траверзе Барселоны развернулись и пошли напрямую к Генуе. Там, конечно, опасно, есть шанс нарваться на французский фрегат, но наверняка есть добыча.

Этот поход проходил интереснее предыдущих. Стояние лагом с судном, нагруженным рисом, аукнулось нам увеличением крысиного поголовья. Видимо, появление особей из другого региона способствовало увеличению случек и, как следствие, потомства. Везде стояли крысоловки, каждый день матросы выбрасывали за борт десятки крысиных трупов, но грызунов становилось всё больше. Это мне надоело, поэтому приказал поймать несколько штук и закрыть в высокой бочке. К сегодняшнему дню крыс в бочке осталось всего две. Остальных они сожрали. Обычно крысы жрут только трупы сородичей. Крысиное мясо у них, наверное, типа деликатеса, запретного в теплом виде. Голод заставил отведать живых сородичей. Две последние сидели на максимально далеком расстоянии друг от друга. Вроде бы не следят за соперником, но стоит одной переместится, сократить дистанции, попробовать оказаться сзади, как другая сразу же увеличивает его и поворачивается к ней острой мордой.

— Киньте им маленький кусочек сыра, — приказываю я.

Сыр падает посередине, катится к стенке. Обе крысы кидаются к нему. Одна успевает схватить сыр, наверное, радуется, но в это время другая впивается зубами ей в шею. Клубок из двух серых тел, от которого отлетел кусочек сыра, пару минут перекатывается по днищу бочки, после чего замирает. Одна крыса торопливо подбегает к сыру, быстро съедает его, а потом возвращается к трупу второй и начинает жрать с головы, не обращая внимания на крики и свист зрителей.

— Завтра утром выпустите ее, — сказал я.

Теперь другие крысы для этой — лакомое блюдо. Крысы не умеют противостоять крысоеду, только убегают. Но куда спрячешься от подобного себе?!

Люди, попробовавшие человечинку, тоже подсаживаются на нее. Во время моих скитаний по морям я слышал много рассказов о людоедстве и видел не только тех, кто съел своих собратьев по кораблекрушению, оказавшихся с ними в одной лодке или на плоту, но и тех, кто пристрастился к поеданию себе подобных на берегу, причем не обязательно в голодные годы. Случалось такое не только в прошлом, но и в относительно благополучном в этом плане двадцать первом веке. Стоял я как-то в небольшом порту на острове у западного берега Африки. Название опущу, чтобы не испортить аборигенам охоту. Рядом с нами расположился большой морозильный траулер под либерийским флагом и с интернациональным экипажем, большую часть которого составляли граждане стран, образовавшихся после распада Советского Союза. Их предупредили, что здесь лучше не сходить на берег, но бывшие «совки», прошедшие через стреляющие девяностые, плевать хотели на такие предупреждения. Пошли бухнуть втроем — вернулись вдвоем. Третьего, литовца, полиция нашла уже освежеванным и выпотрошенным.

Через день в утренних сумерках мы чуть не разминулись с французским бригом «Невообразимый». Я действительно не мог вообразить, что встречу кого-нибудь в этом районе, поэтому впередсмотрящего не было. Бриг заметил морской пехотинец, который вышел на бак, чтобы отбомбиться. Будущий приз шел в сторону Балеарских островов. По типу судна и малой осадке я догадался, что это корсар, поэтому разговор начали на высоких тонах — с выстрела двух погонных пушек, продырявивших его главный парус фок-мачты. Мы находились у брига под ветром, северо-западным, поэтому уклониться не смог, а воевать не решился, потому что не ему с восемью трехфунтовыми фальконетами тягаться с нами.

Шкипер, пожилой и со спокойным взглядом пофигиста, был, как ни странно, не из военного флота.

— Нет работы. Судовладельцы опять боятся выпускать суда из портов, ждут, когда война закончится, — пожаловался он. — Предложили побыть корсаром — и я согласился от безденежья.

— Хоть что-то успел захватить? — поинтересовался я.

— Да только два дня назад вышли из Тулона. Хотел пойти к Тунисскому проливу, а судовладелец сказал, что возле Гибралтара будет больше шансов, — ответил шкипер и поскреб ногтями щеку, покрытую наполовину седой трехдневной щетиной.