Чтение онлайн

За ним, на соседней кровати, лежал парень

огромного роста с забинтованной головой— от-

крыты были только нос, рот и одна щека. Он

недавно сорвался с клети и разбился до полусмерти,

и только крепкое здоровье поддерживало в нем

жизнь.

В самом углу, возле печки, лежал маленький

тщедушный человек с кротким лицом и ясными,

спокойными глазами. Его обожгло паром возле

машины, кроме того, у него была давняя грудная

болезнь. Был он самый тихий в палате, лежал

молча, и в ясных, поднятых кверху глазах была

какая-то большая глубокая дума.

Все больные лежали спокойно. Днем говорили

мало,— кто спал, кто читал книжки, которые при-

носила Софья Васильевна, а в сумерки и по вече-

рам, когда читать было запрещено, вели тихие

беседы, иногда общие, а больше сосед с соседом,

но уголкам.

Антошка вскоре сдружился с парнем, который

лежал рядом с ним. Звали его Михаила. Он был

из Харьковской губернии, на руднике жил первую

зиму и собирался итти весной дальше—на Кавказ.

Была у него бродячая натура, беспокойная душа.

Лет пять уже бродил он так из одного места в дру-

гое, ища нового, лучшего.

— В книжках я больше всего люблю читать

про путешествия и сам люблю бродить,—говорил

он Антошке.—Поживу месяц, другой на одном

месте и уже тянет на другое. Соберу деньжат на

дорогу и иду... Весело, скажу я тебе, этак бродя-

жить! Сколько людей и мест новых увидишь,

сколько разных случаев с тобой приключится...

Вот я побывал уже на Дону, на Кубани, на Волге,

в Одессе, на Черном море—и везде хорошо, инте-

ресно. Вся жизнь перед тобой, как на картине...

А теперь на Кавказ хочу пробраться, да еще

Сибирь манит.

— Ишь ты,—удивлялся Антошка.—Весь свет

обойти хочешь?

— А что ж? Человек, как птица, должен всюду

летать, все видеть, обо всем знать,— с веселым

задором говорил Михаила.—А это, по-моему, не

жизнь, если сидишь на одном месте и дальше

своего носа не видишь. Это выходит по-куриному:

с гнезда да во двор, со двора на седало... Вот,

скажем, ты. Привезли тебя сюда—и сколько ты

тут нового увидел. А дома просидел бы зиму за

печкой, как таракан. Ну, в школу, положим,

ходил бы, да ведь жизнь-то лучше всякой школы

научит, только умей слушать и понимать... Пусть

иногда и круто приходится,—не всегда сразу ра-

боту найти можно,—зато и радости и удовольствия

сколько!.. Правду я говорю?

— Правду, — соглашался Антошка. — Только

этак, что же, за плечами нужно семь дел таскать?

— А это, брат, тоже интересно—на всякой

работе себя испробовать,—живо подхватывал Ми-

хайла.—Работа, как человек, бывает всякая—хоро-

шая и плохая, и пока сам не попробуешь, трудно

сказать, какая лучше... Я вот работал и на рудни-

ках, и на заводах, и на рыбных промыслах, и в эко-

номиях, а лучше работы пока не нашел, как на

соляных шахтах. Это недалече отсюдова—в Бах-

мутском уезде... Вот, понимаешь, работа—замеча-

тельно!.. Соль, как уголь, большущими пластами

в земле лежит, и так же, как и здесь, шахты соля-

ные прокладывают. Только там уже ни грязи, ни

пыли, ни газов—ничего нет. Чисто, просторно,

электричество светит, на глыбах соль разными

огнями отливает, и светло так, что и солнца не

надо. Ходишь по штольням, как по дворцу, все

белое, как мрамор, все горит дорогими камнями,

н даже не верится, что это шахта. Дворец, палаты

царские!..

— Вот бы попасть туда,—вырвалось у Антошки.

Он жадно слушал слова Михаилы, и ему рисова-

лись эти волшебные шахты, высеченные в белых

сверкающих глыбах соли. Вот бы туда!..

— Попадешь, если захочешь,—сказал с улыб-

кой Михаила,—жизнь впереди большая, всего уви-

дишь, лишь бы охота была. Умей только видеть

да понимать...

Много рассказывал Михаила о том, где он

бывал и что видел. Иногда они читали вместе,

больше про путешествия, про разные страны, и

много нового узнал Антошка. Михаила был парень

начитанный, толковый, недаром толкался между

людьми, и мог об'яснить Антошке многое, что

смутно шевелилось в его сознании.

Часто в разговор вмешивались один за другим

остальные, и Антошка слушал тогда с жадным

вниманием. У каждого было что сказать, каждый

вел в жизни свою борозду, захватывал плугом

то мельче, то глубже, насколько хватало сил, и

когда говорили о работе, о шахтах, о хозяевах и

рабочих, о разных случаях жизни, каждому хоте-

лось вставить свое слово—всех это касалось и

брало за живое. Много было горечи в этих речах,

и порой Антошке казалось, что перед ним не пять

человек, искалеченных и помятых шахтой, а целые

сотни шахтеров, несущих суровую ношу своего

труда бестрепетно и молчаливо...

Часто беседы переходили в спор, горячий и за-

путанный, горячились даже старики, доказывая

каждый свою правду, и смолкали только тогда,

когда приходили Софья Васильевна или фельдшер.

Громко говорить и спорить было запрещено.

Антошка вслушивался в споры и не мог понять,

кто говорит правду и кто ошибается. Сначала ему

было досадно, что он не может отличить, где

настоящая правда, а потом он понял, что у каждого

своя правда, собранная по крупинке и зернышку

долгим опытом трудовой жизни, и для того, чтобы

найти эту правду, нужно самому много пережить,