Чтение онлайн

близко, и не сегодня-завтра зашумит под снегом

вода.

Антошке стало скучно в больнице еще и по-

тому, что ушел Михаила. Его выписали на работу,

и он ушел радостный и бодрый, думая о том, как

с первыми же теплыми днями двинется в путь ни

Кавказ. На прощанье он поцеловал Антошку и

наказал ему жить не по-куриному, а по-соколи-

ному—летать по всему миру, видеть его жизнь и

красоту.

На место Михаилы положили в тот же день

худого, тощего шахтера, у которого от долго-

временной работы в шахте отнялись ноги. У этого

шахтера было темное лицо, скучные глаза, тусклый

простуженный голос, и весь он был больной, уста-

лый, заморенный. Он кашлял, стонал и жаловался

на боль в ногах.

— Ноги, как колоды стали, повернуться труд-

но,—говорил он, тяжело дыша.—Все сырость,

шахта... Губит она нас, проклятая, губит... Сколько

уж там наших на бугорке лежит. Вот и меня скоро

потащат... А какие мои года? Сорок шесть лет...

В другой работе мне было бы и сносу не было, а

шахта—доконала...

Он кашлял долго и говорил, глядя заслезив-

шимися глазами на Антошку:

— Вот и тебя с малых лет на шахту приво-

локли. Напрасно это, совсем напрасно... Пускай уж

большие страдают, а детям пошто?.. Вот тебе ногу

повредило, а там, гляди, совсем калекой сделают.

А для чего?—Разве тебе места нет дома?.. Пус-

кай уж мы, гиблые, дохнем тут, а детей не след...

Детей жалеть надобно...

От этих слов Антошке было грустно и больно.

Он слышал правду в них—зачем, в самом деле,

его сюда бросили? И ему жаль было себя и хоте-

лось уйти подальше от этой тяжелой жизни, где

только и слышишь жалобы да стоны...

XVII.

Прошла еще неделька, и доктор позволил

Антошке ходить по палате. Сначала он шатался,

как пьяный,—отвык за месяц от ходьбы— и все

хватался за кровать и стены, чтобы не упасть,

а потом ничего, размялся. Но левая ушибленная

нога действовала плохо, что-то мешало твердо

опираться на нее, стоять прямо, и Антошка думал,

что это—пока. Так говорили и доктор и Софья

Васильевна. И только шахтер с простуженными

ногами смотрел на ковыляющего по палате

Антошку жалостливо и говорил тихо, как бы про

себя:

— Испортили парня, калекой сделали... Эх,

жисть наша!..

Теперь Антошка почти не отходил от окна.

Стоял уже март месяц, весна приближалась

быстро, сверкала голубым небом, теплыми лучами

солнца, звенела песнями жаворонков, ручейками

тающего снега, ледяными, падающими с крыш

сосульками. Все оживало, шевелилось, плыло.

Шире расползались по земле проталины, в ямах

и канавах сверкала вода. Дым из труб то падал

вниз и расстилался по земле сизым покровом, то

подымался в синеву высокими столбами и таял

в огне от солнечных лучей.

И во всем, во всем чувствовалась весна. Кача-

лись от ветра тощие деревца за окнами и видно

было, что им приятны, радостны эти покачивания.

Падал по утрам на землю туман, и казалось, что

он шепчет что-то ласковое оживающей земле, а

потом, когда пригревало солнце, он поднимался

вверх, сворачивался клубами и уплывал, прозрач-

ный и белый, в синеву. 'Часто налетали теплые

дожди, солнце светило иногда сквозь дождевые

капли, и можно было подумать, что с неба падают

жемчуга и алмазы—так сверкали эти первые

радостные слезы весны.

По вечерам, когда небо загоралось закатом,

пели на шахтах гудки. В их властные голоса вли-

валось теперь что-то новое, какая-то неслыханная

прежде мягкость, и казалось, что они поют не о

суровом труде, а о весенней радости, о том пре-

красном и светлом, чем дышала теперь земля...

Антошка смотрел, и все это тревожно волно-

вало его, и он не знал—радость или печаль поды-

мается у него в душе.

Стал подходить к окну и тихий шахтер с

ясными глазами, лежавший прежде в уголке.

Теперь его положили на другую кровать, ближе

к окну,— Софья Васильевна похлопотала, и ему

это было приятно. Солнце часто заглядывало

теперь к нему на кровать теплыми весенними

лучами. Ожоги его подживали, но грудь болела

сильнее, что-то хрипело в ней,—и был он бледный

и слабый, как тень.

Станет у окна и смотрит в степь, и трудно уга-

дать,—о чем он думает.

Как-то спросил Антошку неожиданно:

— Ты откуда?

— Из-под Тулы,—сказал Антошка.

— А я киевский—с Днепра.

Сказал это тихо, ласково, точно пропел. Потом

посмотрел на Антошку ясными глазами и промол-

вил с улыбкой:

— Вот мы с разных мест, а любим одно: землю-

матушку, простор, солнышко... Лучше этого ничего

в мире нет.

Иногда Антошка просыпался среди ночи и

видел лунный свет. Антошка вставал с кровати и

подходил к окну. Земля отливала голубыми и

серебряными полосами, и что-то прозрачное, тон-

кое висело над ней. Слышно постукиванье машины

на шахте. Дымит высокая труба, и кольца дыма

кажутся серебряными в лунном свете. Там идет

ночная работа. Как кроты, роются в земле люди,

не видят ни дня, ни ночи... Там вот и тятька

Антошки—Аверьян. Ворочается где-нибудь в забое,

долбит кайлом пласт, и сыплются на него черным

дождем осколки угля... Тяжела, ты, доля шахтер-

ская, а работать надо! Работай или помирай

с голода, если работа в тягость... «Скверно жизнь