Чтение онлайн

устроена,—думает Антошка.—Много в ней труд-

ного, горького, а радостей мало. Отчего нельзя

жить так, как живут птицы, как шумит ветер—

вольно, свободно? Что захотел—сделал, куда за-

хотел—полетел... Вон Михаила—он вольная птица.

Пойдет на Кавказ, а там дива такие, как в сказке.

А тут хоть бы на соляные шахты попасть, пора-

ботать в чистом да светлом. Вот выйду из боль-

ницы— опять в шахту, в темноту, гремучку гло-

тать, пылью осыпаться. Не хочется, и думать об

этом тошно. Лучше бы домой... Там теперь, вес-

ной, тоже дела много».

Так думает Антошка и не спит, смотрит в окно,

где месяц светит, где земля лежит в тихой весен-

ней дреме. Тревожит его эта красота. Не находит

он ей имени, а смотреть хорошо, и еще лучше

было бы выйти на простор из больницы...

И только, если кто-нибудь ворочался или сто-

нал в палате, Антошка отрывался от окна и ло-

жился. Засыпал не скоро, думы, как пчелы, шумели

в голове, и сны плелись яркие, пестрые, как цветы

на лугу, и казалось, что их посылает весна.

В светлые дни, когда за окнами играло солнце,

врываясь иногда яркими лучами в палату, всем

становилось как-то не по себе. Мало говорили

и думали о чем-то упорно и долго. Антошка заме-

чал, что и вся больница томится тогда чем-то невы-

сказанным. Приходила Софья Васильевна, по-

прежнему она приветлива и ласкова, весело гово-

рит с больными, но когда, случалось, подходила

к окну и смотрела на влажную, теплую, залитую

солнцем землю, лицо у нее становилось печальное,

усталое, резче обозначились черточки возле губ, и

вся она точно уходила мыслями куда-то далеко. И

Антошке казалось тогда, что больница для нее—

все равно, что шахта для него, Антошки,—тесно

и темно ей здесь, к другому душа тянется, луч-

шего ищет... А потом точно просыпалась, встря-

хивала легенько головой, как бы прогоняя тре-

вожные думы, и, подойдя к Антошке, говорила:

— Ну, что, скоро на выписку?

— Да, только нога вот... Ковыляет,— опасливо

говорил Антошка.

— Ничего, это пройдет, выходишься,—уте-

шала Сфья Васильевна.—Проси только, чтобы

тебя отец домой отправил.

— Я тоже так думаю, что мне лучше бы домой.

— Ну, конечно. Я вот скажу отцу, и доктор

скажет. Ишь, вылежался, как восковой стал. Куда

тебе в работу?

Антошка с благодарностью смотрел на Софью

Васильевну. Добрая она, спасибо ей. Если бы не

она—тоска заела бы тут. А то придет, поговорит,

засмеется— и точно огонек в душе засветит.

XVIII.

Прошли первые весенние праздники—теплый

Алексей и Благовещение. Уже зеленела земля,

отливала на солнце нежным изумрудом, и даль

звала и радовала светом, теплом и простором.

Как-то раз пришел в обычное время доктор

осмотрел Антошку ногу, заставил его пройти по

палате несколько раз и сказал:

— Ну, старик, сегодня мы тебя выпустим. Что

могли—сделали. Будешь немного прихрамывать,

да это со временем пройдет. Старайся не ходить

много месяц или два, пока нога не окрепнет. Иди

в приемную, там тебя выпишут.

Антошка с радостью принял эту весть. Надоело

ему в больнице, хотелось поскорее на волю, на

солнышко.

Он пошел в приемную, там фельдшер отметил

его по книге и выдал ему его старую одежонку.

Антошка переоделся, попрощался со всеми и, не

дождавшись обеда, вышел из больницы.

Как светло и радостно было кругом! Солнце

сверкало, пекло, ласково синело небо, пахло моло-

дой травкой, влажной землей. Пели жаворонки. За

больницей начиналась степь, уже зеленая, и жаво-

ронки звенели там, как колокольчики. Падали

серыми комьями на траву, точно обессилев от бле-

ска и песень, опять подымались и пели, пели...

Антошку опьяняло тепло, звуки и свет. Отойдя

немного от больницы, он остановился, поднял го-

лову, закрыл глаза и долго стоял так, чувствуя на

лице горячую ласку солнца, теплый, ароматный

ветерок.

Потом пошел дальше, прихрамывая. От яркого

света и воздуха кружилась голова, чувствовалась

слабость. Ноги заплетались, а душа горела жела-

нием двигаться, прыгать, лететь. Он побежал, но

с первых же шагов запутался и чуть не упал.

Мешала искалеченная нога. Казалась она чужой,

несвободной, тяжелой. Он почувствовал это болез-

ненно и остро только сейчас, когда так хотелось

бегать, прыгать, радоваться своему освобождению.

И Антошка притих, затуманился, подошел, ковы-

ляя, к камешку, лежавшему у дороги, и сел на

него.

— Стало быть, я калека,—вслух сказал он и

заплакал.

Жаль стало себя, своей прежней легкости, лов-

кости. Зачем его испортили, зачем? Прежде он мог

носиться, как ветер, едва касаясь земли, а теперь

вот и десяти шагов не пробежал, а ноги цепляются

и сил нет.

— Куда мне теперь, хромому?—шептал он.—

Что я буду делать и как жить?.. Как я домой пока-

жусь, хромоногий?.. Засмеют...

Было горько и больно на душе. И казалось ему,

что он уже не прежний Антошка, здоровый и без-

заботный:—тот Антошка остался где-то в шахте,

в больнице, в казарме, разошелся по руднику, как

дым,— а другой, замученный и усталый, который

знает уже, что такое тяжелый труд, болезнь, горе,

всякие невзгоды в жизни...

— Это все шахта, шахта,—с горечью шептал

он, качая головой.

С бугорка видны землянки, казармы и черное