Чтение онлайн

Удивленно уставилась на неандертальца. Он серьезно? Правда думает, что начну изливать ему душу? Я между прочим совсем недавно предлагала ему перемирие и даже извинилась за эти треклятые рубашки. А он что? Подговорил Матвея устроить коллективную травлю.

— Нет никаких конкретных причин. Кто-то боится пауков, кто-то летать на самолетах.

— Арахнофобия — это скорее результат обостренного чувства самосохранения. Как правило они попадаются на глаза внезапно, быстро передвигаются, поэтому срабатывают инстинкты. Ну и внешний вид членистоногих нельзя назвать умилительным. А еще влияние информационного пространства велико. Книги, фильмы, интернет внушают страх, — вещает поучительным тоном Озёрский, а я как ни странно заслушиваюсь. — Что касается аэрофобии то тут проще. Причина либо в неприятном опыте, но чаще всего это неумение отпускать контроль и отсутствие доверия к экипажу, технике и много чего еще. Плюс авиакатастрофы громко освещаются. Что тоже подпитывает фобию.

Озёрский на мгновение замолкает, буравит меня пытливым взглядом, словно и впрямь черепушку мне вскрывает.

— Тебя трусихой назвать сложно, как по мне ты вообще отбитая на голову, — с видом авторитетного знатока заявляет он, а я закатываю глаза. — Поэтому готов поспорить, что в твоем случае имеет место травматический опыт в прошлом. Так, что давай. Рассказывай.

Теряюсь на мгновение, отвожу глаза, потому что не в силах выдержать этот цепкий прицел. А желание врезать увеличивается с каждой секундой. Как он не понимает, что сейчас самое неподходящее время, чтобы анализировать причины моего страха.

— А ты…вы прям знаток фобий? — фыркаю иронично. Соблюдать субординацию в такой стрессовой ситуации непросто. Но утром он четко дал понять, что не потерпит панибратства, даже учитывая историю нашей вражды.

— У меня есть племянник. Он рано лишился матери, брат горевал, утопал в жалости к себе и мне пришлось на какое-то время взять заботу о малом на себя. Пацан многого боялся. Темноты, несуществующих монстров, больниц и даже насекомых. Так что пришлось немного покопаться в этом.

— Вадик, очень хороший мальчик, — выдаю не подумав. А следовало. Воздух по моим ощущениям и так накален, а после моих слов и вовсе налился невыносимой тяжестью.

— А ты откуда знаешь? — Озёрский весь подобрался, в глазах столько колючего предостережения.

— Я до работы в «Parcus Group» работала аниматором. В том числе и на дне рождения Вадика. Я была Белль. Мы играли с ним в приставку, которую ты… вы подарили.

Озёрский хмурится, судя по всему отчаянно напрягает память.

— Пиздец, — выдыхает неверяще. — Вот это совпадение.

Неандерталец откидывает голову назад, закрыв глаза. А у меня в душе разгорается нешуточная борьба. Мы ведь на дух друг друга не переносим, а он так легко поделился личным. Это откровение подкупает и словно обязывает сделать ответный жест.

— У меня четыре двоюродных брата, — начинаю тихо. — Они старше меня на три и пять лет. На каникулы мы всей толпой приезжали к бабушке с дедушкой. Я все время хотела играть с ними, а им меньше всего хотелось таскать за собой мелкую сестренку. Они меня обманывали и убегали на речку или на развалины старой крепости. Однажды они засунули меня в сундук, который был в дедовском москвиче. Ну, знаешь такой с будкой. Его еще называют пирожок. Дед объездил почти всю область, пока не обнаружил меня. К тому моменту я была почти без сознания. Меня укачало сильно, тошнило. С тех пор … не то чтобы боюсь, но в замкнутом пространстве, когда точно знаю, что самостоятельно выбраться не смогу становится нечем дышать. Как сейчас…

— Эй, а ну-ка, на меня смотри, — рявкнул Озёрский. Но как ни стараюсь разомкнуть веки не получается. Дышать тоже, словно забыла, как это делается. — Лада, открой глаза. Дыши. Вдох-выдох. Твою же мать, рыжая!

Он встряхивает меня с такой силой, что ударяюсь головой о стену, но паника все нарастает, наваливается словно лавина. От нехватки кислорода легкие огнем обжигает. Неожиданно моих губ касается что-то очень теплое, лицо обдает жарким воздухом, во рту оказывается влажный и очень подвижный язык.

Отдаленным уголком сознания догадываюсь, что происходит, но вместо того, чтобы оттолкнуть поддаюсь жестким, требовательным губам Озёрского. Не знаю сколько это длится, но туман рассеивается резко. Я как будто выныриваю из-под толщи воды.

Тело окончательно отказывается подчиняться приказам. Иначе мою реакцию не объяснить. Ведь я даже осознать происходящее не успеваю, как рука сама взлетела вверх и залепила пощечину Озёрскому. Хлесткую, громкую, просто оглушающую.

С ужасом таращусь на него, пока он сцепив зубы продолжает удерживать мои плечи.

— Чокнутая! Ну, хоть в себя пришла, — рычит он и отстраняется.

18

Черт, а пощечина-то была увесистая. Ладонь пылает, как и мои щеки от стыда. Откуда только силы взялись ума не приложу. Как себя вести дальше тоже.

— Извини…те. Рефлексы сработали, — пищу еле слышно.

— Угум, — нехотя отозвался Озёрский, уткнувшись в свой телефон. Кажется он обиделся.

Сказать, что я растеряна это ничего не сказать. С одной стороны целовать меня он права не имел, с другой — шоковая терапия сработала. Паническая атака отступила. Сейчас последнее, что меня беспокоит, так это то, что мы заперты в лифте.

А еще губы горят. Он же их буквально растерзал. Лицо пылает, сердце отбивает чечетку.

Мамочки, как он меня целовал. Ух, что-то жарко мне стало.

— Я… Я правда не хотела. Сама не знаю, как так вышло.

— Сделай одолжение — заткнись уже. И забудь об этом. Это была вынужденная мера.

Вот какой же он хам и грубиян. Всякое желание идти на мировую отпадает.

Но полушарие, отвечающее за рациональность требует сгладить неловкость. Все-таки с начальством куда выгоднее дружить, чем враждовать. К тому же те несколько минут перемирия, что царили между нами были довольно приятными. И я вовсе не о поцелуе. Хотя…

Пока я обдумывала дальнейшие действия лифт резко дернулся и я испуганно вскрикнула. Вцепилась в Озёрского, едва не запрыгнув к нему на колени.

— Сиди, — процедил он, решительно отстраняя меня от себя прижал к стене, а сам поднялся и вплотную прижался к створкам. — Саныч, что у вас там происходит?

— Минуту, Кирилл Александрович. Механик уже здесь. Сейчас вытащим вас, — послышался голос завхоза.

Лифт еще пару раз дернулся и наконец начал опускаться вниз. На маленьком табло засветилась циферка 1 и двери открылись.

Никогда еще звук «дзынь» не ласкал так мой слух. Озёрский развернулся, схватил меня огромными лапищами и поставил на ноги. О деликатности и нежности, конечно же, речи и не шло. Не удивлюсь, если на предплечьях останутся синяки.

Мы оказались в холле, нас окружила толпа рабочих склада, а мне все равно мерещился ветер. Порывистый, освежающий. Воздух был таким сладким, и я с жадностью хватала его ртом.

— Разойдитесь, — рявкнул Озёрский, продолжая удерживать меня. — Рыжая, ты как? К врачу надо?