Чтение онлайн

Столько в его глазах восторга, азарта, неподдельной радости. Время от времени из его уст вырывалась приемлемая для детских ушей брань, но звучал он беззлобно. Он был так увлечен игрой, что это передалось и мне.

Сама не заметила, как убрала телефон в карман и полностью погрузилась в происходящее. Поскольку я сидела со стороны синих, то и болела я за них. Уже и любимчиков себе выбрала. Техника владения мячом, стратегия игры у них была слабее, и все же чувствовался боевой дух. Они выкладывались на полную.

Озёрский активно выкрикивает советы и наставления. Идеальная картинка. Такая живая и настоящая. Неандерталец прекрасен в этот миг. Гляжу на него и не могу оторваться.

Слух царапает мат, произнесенный детским голосом. Напрягаюсь, когда Озёрский медленно, но верно переводит взгляд с одного конца поля на меня и его лицо кривится в ужасе. Интуитивно поворачиваю голову вправо. Прямо на меня летит мяч. Мне бы увернуться, мозг вопит: «Пригнись!». Да что там мозг, все вокруг орут мне это. Но скорость мяча быстрее моей реакции.

Удар пришелся прямо в лоб. С такой силой, что меня сшибает с места, голова гудит, будто ее засунули в медный чан и хорошенько по нему треснули.

Почему? Ну, почему со мной вечно какая-то хрень происходит?

— Разошлись! — рявкает знакомый голос. По топоту ног и шушуканьям понимаю, что меня обступили мальчишки. — Что за?! Рыжая, ты какого хрена тут делаешь?

Слух работает на пределе, вслушиваюсь в каждый шорох, потому что открыть глаза не решаюсь. Жмурюсь изо всех сил. Страшно. Даже боль головная проходит. Возникает непреодолимое желание прикинуться мертвой. Вздрагиваю, когда чувствую прикосновение теплых пальцев к моему лбу.

— Рыжая, твою мать, живая?

— Угум.

— Открой глаза. Сколько пальцев?

Послушно выполняю приказ и заторможенно смотрю на его лапищу.

— Три, — бурчу недовольно. Довольно резво поднимаюсь на ноги. Лоб побаливает, но жить буду. Чувство страха сменяется стыдом и раздражением.

Я всерьез подумываю над тем, чтобы сходить к какой-нибудь бабке, экстрасенсу, да хоть к шаману с бубном. С нормальным человеком не может происходить столько нелепых происшествий. Меня точно прокляли. Но больше всего бесит, что Озёрский всегда становится очевидцем моих унизительных неудач.

Я всего-то должна была отснять материал, а дальше Валерия Леонидовна сама бы обо всем позаботилась. Поговорила бы с племянником, покаялась о диверсии развернутой против него, но с благими намерениями. В итоге сейчас я помимо физического увечья нарвалась еще и на взбучку.

— А ну-ка, за мной! — Озёрский хватает меня за предплечье и тянет в сторону, подальше от толпы. — Я разберусь, продолжайте игру.

Он держит меня крепко, но все же чувствуется бережность в каждом движении. Еще бы после такого фиаско с мячом.

— А теперь коротко и ясно — что ты тут делаешь? Правду, рыжая. Иначе сегодня пострадает не только твоя голова, но и задница!

— Снимала контент во благо имиджа великого и ужасного Озёрского. Скажу сразу — это идея Валерии Леонидовны.

— Это она придумала шпионить за мной? Может еще и детектива для этих целей наняли? — желваки на лице неандертальца ходили ходуном. Кажется он сейчас взорвется. Даже вена на лбу вздулась. Очевидно ярость вызывает именно последняя мысль. Я догадываюсь в чем дело. Его бывшая не побрезговала прибегнуть к помощи детектива.

— Был бы детектив он бы и получал мячом по лбу. Валерия Леонидовна каким-то образом узнала о латентной благородности твоей… вашей личности и решила, что это надо использовать. И была права. Фотографии и видео получились превосходными. Вы сами в этом убедитесь.

— Нет! Я запрещаю их использовать! И вообще, хоть как-то упоминать об этом в соцсетях. Поняла?

— Но почему?

— Потому что я так сказал! Дай сюда телефон!

— Зачем? — но через секунду догадываюсь, что он собирается удалить плоды моей работы. Не позволю. Я между прочим ради этих кадров производственную травму получила. Может даже сотрясение мозга. — Нет!

— Даю сюда! — неандерталец беспардонно лезет в один карман, не находит там телефон и тянется к другому.

Ага, щас! Вырываюсь из цепких лап и убегаю. Ножки у меня короткие, но шустрые. Как оказалось недостаточно. Нагоняет он меня быстро. Хватает за талию, успевая при этом шарить по моему телу в поисках телефона. Только вот в лифчике его точно нет. Так что не вижу смысла лапать мою грудь. Рычу и извиваюсь. В какой-то момент мне удается ударить локтем в живот. Не ожидавший подобной агрессивности Озёрский на миг ослабляет хватку, матерясь сквозь зубы.

В голову запоздало вползает мысль, что рукоприкладство мне гендир не спустит. Но сейчас все мое существо отчаянно борется за сохранность с трудом добытого материала. Даже сообразить не успеваю, как мы падаем на газон. Воздух выбивает из легких, когда эта детина наваливается сверху, придавливая меня своим весом. Понимаю, что часть своей неандертальской массы он смещает на локти, но все равно тяжело.

— А ну слез! Живо! — рявкаю истерично. Какая к черту субординация, если гендир удобно расположился между моих ног и упирается в меня пахом. И… ой…мамочки. Пах слишком выпуклый и твердый.

— Попроси вежливо, чокнутая, — рычит он пялясь на мои губы.

— Дядя Кир, что ты делаешь? Ты же говорил, что девочек бить нельзя? — над нами звенит детский голос, наполненный искренним беспокойством.

— Я ее не бью, Вадим.

— А похоже, что бьешь, — недоверчиво произносит этот чудесный мальчик.

Лицо неандертальца озаряет проблеск осознания. Он словно забыл где находится. Быстро оглядывается по сторонам. Чертыхнувшись наконец слезает с меня и даже помогает подняться. Как оказалось за нами наблюдали все присутствующие. Маленькие футболисты задорно хихикают, тренеры и небольшая кучка болельщиков таращатся во все глаза.

— Вот видишь. Никто никого не бьет, — нарочито весело говорит Озёрский и поправляет на мне одежду. — Мы с рыжей просто дурачились. Ведь так? — произносит с нажимом, глядя мне в глаза.

— Ну, конечно, Вадик, — киваю я. Не буду же я в конце концов травмировать ребенка.

— Кирилл Александрович, у нас осталось 10 минут до конца игры. Хорошо бы закончить, — улыбается седовласый судья.

— Не смею вас задерживать, Кирилл Александрович. А я пойду, мне пора, — произношу невинно.