Чтение онлайн

И он сделал то единственное, что умел и осмелился сделать в таких обстоятельствах.

Решив для себя, что странная деятельность монастырских насельников сильно смахивает на козни нечистой силы, Устин добыл из памяти молитку святому Трифону, весьма к такому случаю подходящую.

–  О, святый мучениче Христов Трифоне, скорый помощниче всем, к тебе прибегающим и молящимся пред святым твоим образом скоропослушный предстателю!
– заговорил он, но несколько медленнее, чем это делается в храме.
– Услыши убо ныне и на всякий час моление нас, недостойных рабов твоих, почитающих святую память твою. Ты убо, угодниче Христов, сам обещался еси прежде исхода твоего от жития сего тленнаго молитися за ны ко Господу и испросил еси у Него дар сей: аще кто в коей-либо нужде и печали своей призывати начнет святое имя твое, той да избавлен будет от всякаго прилога злаго.

Манифесты самозванца вполне могли сойти за злой прилог.

–  И якоже ты иногда дщерь цареву в Риме граде от диавола мучиму исцелил еси, сице и нас от лютых его козней сохрани во вся дни живота нашего, наипаче же в день страшный последняго нашего, издыхания предстательствуй о нас, егда темнии зраки лукавых бесов окружати и устрашати нас начнут, - продолжал Устин все громче, насыщая молитву особой радостью человека, который знает, что таким образом творит доброе дело.
– Буди нам тогда помощник и скорый прогонитель лукавых бесов, и к Царствию Небесному предводитель, идеже ты ныне предстоиши с ликом святых у Престола Божия, моли Господа, да сподобит и нас причастниками быти присносущнаго веселия и радости, да с тобою купно удостоимся славити Отца и Сына и Святаго Утешителя Духа во веки. Аминь!

Никто не отозвался. Если архаровцы и слышали голос бывшего канцеляриста - то, видать, были чем-то сильно заняты. Устин вздохнул - не вышло…

И тут крепкая рука зажала ему рот, другая вцепилась в плечо, что-то подшибло под коленки и он, даже не пискнув, был увлечен незримой, но страшной силой в сиреневые кусты…

Перед домом князя Волконского были установлены пушки.

Там же чуть ли не посреди улицы был устроен целый бивак - гарнизонные солдаты, полицейские драгуны, артиллеристы едва послушались Сенькиных криков и дали дорогу архаровскому экипажу.

В самом доме полно было взволнованного народа - родственники какие-то понаехали, никому не ведомые, уже толком не понять - чьи, царил всеобщий и повальный испуг. Где-то наверху истошно вопило дитя.

Архаров, сильно недовольный, прошел к князю в кабинет. За ним проскочил Саша с кожаным портфелем, где лежали бумаги, и остался у дверей, стараясь не слишкоми обращать на себя княжеское внимание.

–  Изволь радоваться, - сказал князь, - пишут! Казанский губернатор-де семейство свое из города вон отправил, в Козьмодемьянск. И прочие чиновники - также! Дороги забиты - все в Москву бегут! Казанского гарнизона, почитай, более нет - батальоны розданы по разным командам. Кто ж мог предвидеть? Пишу государыне - прошу, чтобы прислала полки… хоть какие… Кабы не война!…

Архаров покивал - армия была на юге, била турок, и сильно ее сейчас недоставало…

–  А мне пишут - город укреплять! Укреплять? Тут всю фортификацию заново строить надобно! А есть у нас время? Если Москве что и грозило, так при царе Горохе. После того, как полячишек из Кремля прогнали, а тому уже лет… ох много…

–  Сашка, потом докопайся, когда поляки были в Кремле, - обернувшись, велел Архаров, глядя при этом на князя несколько недоверчиво: в глубине души он не мог поверить, что Кремль когда-либо отдали - и кому?!.

–  Полтораста?
– сам себя спросил Волконский?.
– Или поболее… Да какая разница?

Он швырнул на стол письма и прошелся по кабинету, пытаясь обрести хладнокровие.

Он не был трусом или паникером, он был боевым офицером, воевал и с турками, и с пруссаками, в 1736 году отбыл в действующую армию подпоручиком, и чины свои добывал в боях. Но он был стар, он сознавал это и боялся, что задача удержать Москву окажется ему не по плечу.

–  Да стой ты, не шарахайся, - сказал он отступившему на шаг назад Саше и, похлопав архаровского секретаря по плечу, вернулся к столу, где лежал, свисая, большой план Москвы.

–  Гляди, Николай Петрович. Еще при царе Петре, сколько я разумею, Москва была невелика, и валов, что вокруг Белого города, было довольно - вся она в тех пределах помещалась, - княжеский палец обвел по плану дугу, - а далее - слободы, стрелецкие и прочие, да деревни. Теперь же разрослась. Вон я по Сретенке проезжал, так раньше, помню, за воротами тут же избы начинались, а теперь - все каменные домы, лавки, фабрики!

–  То бишь, там фабричные живут?
– уточнил Архаров, тут же вспомнив, сколько неприятностей было в чумной бунт от работников с кирпичных заводов.

–  Фабричные, да не пришлые, - поняв, что волнует обер-полицмейстера, отвечал князь.
– Свои, московские. Пушкари там спокон веку жили, колокола там спокон веку лили. Успокойся, Николай Петрович, эти не выдадут.

–  Не выдадут, да ведь и не выстоят. Михайла Никитич, ты воевал, дело знаешь, вот и скажи - можем ли мы всю Москву от злодея оборонить? Тем более, что он придет с артиллерией?
– прямо спросил Архаров.

Вопрос был неприятный. Но Архаров глядел спокойно - и спокойствие оказалось заразительным. Князь вдруг вспомнил, что сказать себе правду, пусть даже наигорчайшую, означает первый шаг к успеху.

–  Мы можем оборонить лишь ту часть Москвы, что за валами, - так же прямо сказал Волконский.
– Новых укреплений настроить не успеем. Ты представь, во сколько верст длиной должны быть те укрепления, дабы охватить всю Москву!

–  Всю не всю, но с востока и с юга…

–  А кто тебе сказал, что злодей непременно притащится с востока и с юга? Коли он из яицких казаков, то способен на хитрости, особливо имея при себе штаб из боевых офицеров…

–  Где ж он их бы набрал?

–  Николай Петрович… - Волконский вздохнул.
– Мне и про это писали. Он немцев-колонистов на службу берет, а среди них всякие людишки попадаются. И гарнизонный офицер иной тоже… на добычу польстится…

–  Худо.

–  И я говорю - худо. А коли у него еще есть хоть один опытный минер…

–  Иное худо, - сказал Архаров.
– Сдается есть у него в Москве сообщники, кои встречь ему подымут в условленный час бунт и впустят его в город. А у нас - сам ведаешь… Донесения об его успехах - и то не все получаем.

–  Будет тебе стращать…

–  Не я стращаю, ваше сиятельство, - злодей…

И оба крепко задумались.

–  Мои люди таких крикунов на Лубянку притаскивают - не то что волосы, у моего Шварца парик, поди, дыбом становится, - пошутил Архаров.

Волконский стал копаться в бумагах, ворча, что развелось их, как тараканов в мужичьей избе, только что не ползают. Наконец добыл искомые и протянул обер-полицмейстеру.

–  Коли так, Николай Петрович, надобно будет народу память несколько освежить.

Сказать князю, как Левушке, «Волконский, читай», Архаров не мог, сам разбирать буквы не желал - это дело ему всегда плохо давалось, потому и спросил, держась от князя с бумагами подалее:

–  Что это?

–  А это, сударь, наш знаменитый «Указ о неболтании лишнего»! Вот именно так он и называется. Хотя есть и иное название - «Манифест о молчании». Государыня его опять обновить велела. Вон, нарочно о том пишет… Велю свезти на печатный двор, пусть размножат, и пошлю людей с солдатами, чтобы на торгах и всюду, где толпа, читали.