Чтение онлайн

Старуха выползла за церковную ограду. Кто-то поднял ее, поставил на дрожащие ноги, попытался отобрать тело ребенка. Она не отдала. Тогда ее повели, поддерживая под руки.

... На другой день Григорий Сечиокно принес Островерхову свежие номера продажных листков "Утро Кавказа" и "Над Кубанью". Обе газетенки, захлебываясь, расписывали зверства "безбожников большевиков", якобы подвергших артиллерийскому обстрелу церкви на кладбище и на Стандарте в момент богослужения.

– Ну что ж, - сурово сказал Степан Григорьевич, прочитав, - расчет простой и гнусный: вызвать у населения злобу против Красной Армии. Мы не можем оставить это без разоблачения.

– Ну, это не трудно сделать, - откликнулся Сечиокно, - Я сам был рядом с батареей, которая стреляла по кладбищенской церкви.

– И что ж из этого?
– остановил его Островерхов.

– Как "что"?
– возмутился Григорий.
– Я же сам видел...

– А кто ты такой, чтоб тебе так все и поверили?

Сечиокно растерялся. Островерхов искоса глянул на него, подошел к нему вплотную, положил руку на плечо.

– Голову не вешай, парень. А давай соображать.

Островерхов задумался.

– Представь себе, что ты находился во время обстрела в районе церкви. Что бы ты заметил, как военный?

– Ну... что?
– нерешительно начал Григорий.
– Прежде всего, снаряды рвались почти одновременно с выстрелом. Значит, стреляли с близкого расстояния.

– Верно, - поддержал Островерхов.
– Убедительно. Еще?

– Снаряды были малого калибра, - уже увереннее продолжал Сечиокно.
– А наши могут сюда достать только тяжелыми снарядами.

– Вот видишь, это и неопровержимо, и каждому понятно. Давай добавим к этому рассказы очевидцев. Фамилии называть не будем - можно людей погубить. А то, что они видели, расскажем. Другие очевидцы вспомнят, что тоже видели, но не поняли, а теперь поймут. Одна женщина говорит, что видела, как после первых двух выстрелов по кладбищенской церкви двое германских солдат прямо из церковного двора с кем-то говорили по полевому телефону, потом скрылись, а на церковь сразу же обрушились снаряды. Вывод ясен: это были корректировщики. Так?

– Пожалуй, так.

– Тогда бери карандаш и пиши листовку к гражданскому населению Новороссийска. Вот тебе бумага и полчаса сроку. Понял? А я пока уйду, чтоб не мешать.

Островерховцы разоблачили перед; населением провокации фашистов.

Безвестные

– Так что осмелюсь доложить, господин начальник, увесь город залепленный теми листами.

– Кто расклеивал? Хоть одного ты заприметил, выследил?
– Сперанский злился и на себя, и на полицейского, который не мог вразумительно ответить на его вопросы.

– Не могу никого назвать, господин начальник.

Сперанский приблизился к полицейскому и ударил его в лицо. Полицейский отшатнулся, голова его дернулась назад, он закрыл ладонью рот и нос, из глаз брызнули слезы.

Сперанский любил бить. Животных, людей. Бить кулаком. Так, чтобы почувствовать костяшками пальцев упругую податливость тела жертвы, услышать мокрый чавкающий звук, рукой ощутить хруст сломанного хряща или выбитого зуба. Видеть кровь не мог, но, испытывая наслаждение от удара, мирился с кровью, как с неизбежным спутником удовольствия. Нанеся удар, Сперанский несколько мгновений стоял, удовлетворенный, раздувая побелевшие ноздри. Потом молча, расслабленно вернулся в кресло.

– Вы идиот, Долинец, кретин, - терпеливо и вкрадчиво пояснил он.
– Листовки я читал. И я, и шеф, и гестапо, и горожане. И все видели, что они наклеены рядом с приказом. Все. Так что об этом вы могли мне не докладывать. Мне гораздо интереснее, понимаете? Гораздо интереснее было бы услышать от вас, кто это сделал? Понимаете? Кто! Вы уже в течение месяца ведете наблюдение за домом номер пятнадцать на Пироговской улице. Месяц! А где результаты?

– Сегодня чуть свет зашли к нему двое, - отводя ото рта ладонь, прогнусавил Долинец.

– Кто такие? Ты проверил?

– Никак нет, господин начальник, - испуганно ответил Долинец и предусмотрительно попятился к порогу,

– Почему?
– зловеще тихо спросил Сперанский и приподнялся с места.

– Их там не оказалось...

– Молчать, сволочь! Ты их упустил! Ну! Отвечай! Прошляпил!

– Никак нет, - пролепетал Долинец.
– Я напарника оставил снаружи, а сам весь дом осмотрел. Никого.

– Другой ход в доме есть? Подвал, чердак? Сарай? Хозяина допросил?

– Так точно. То есть, нет...

– Что "нет", идиот?

– Сарая нет. А допрос снял.

– Кто там еще был?

– Мать, стало быть, его. Учителка.

– Ну?

– Ничего, стало быть, не видав и не слыхав. Ничего знать не знает.

– Скотина! Почему не доложил?

– Так никого ж не знайшлы...

– Не знайшлы! Дубина, пень, - Сперанский даже застонал от ярости.
– Фамилия?

– Попов Петро Григорьевич.

– Марш в дежурку. Приготовься, сейчас едем.

Выпроводив полицейского, Сперанский нервно захрустел пальцами, решая "сложный тактический" вопрос: кому доложить? Конечно, по всем правилам, он обязан немедленно доложить Кроликову. Но, во-первых, тот немедленно позвонит Райху, что это он выследил партизан. Нет, надо самому действовать. А если использовать Крамера? Он лично знаком с начальником гестапо господином Гофманом. Вот это ход.

Сперанский бросился к Крамеру. А через десять минут к полиции подъехала автомашина гестапо, из нее нетерпеливо выглянул Людвиг Гофман. Кроликов, увидевший его в окно, злобно выругался. Он ненавидел Сперанского, презирал его за подлость и подхалимство. Кроликов чуть вздрогнул, когда в дверь постучали, и не ожидая приглашения, стремительно вошел Сперанский.

– Анатолий Григорьевич, - с ходу начал Сперанский.
– Только что засекли партизан. Сейчас вместе с гестапо едем брать.

И, не дождавшись от онемевшего шефа руководящих указаний, начальник политического сыска выбежал на улицу, где его ожидал Крамер. По знаку Гофмана они влезли в машину и умчались. Только теперь до Кроликова дошел смысл происходящего. Он вскочил, пошел к: двери, вернулся к столу, схватил телефонную трубку, подержал, положил ее на рычаг и снова поднял, попросил соединить его с Райхом. Выслушав его путаный, сбивчивый доклад о том, что кто-то обнаружил каких-то партизан и что туда помчались гестаповцы, комендант приказал:

– Господин Кроликофф! Вы должны быть у меня через десять минут!

***

Степан Григорьевич Островерхов внимательно вчитывался в слова короткого послания Алексея Андреевича Егорова. Вздохнул, аккуратно в несколько раз сложил крохотный лоскуток бумаги, бережно спрятал его в тайник.

– Ну, спасибо, Танюша, за добрую весточку, - Островерхов обернулся к Растригиной. Но Татьяна Федоровна, только что вернувшаяся от партизан, сломленная усталостью, уже спала, склонив голову на стол. Островерхов осторожно прошел в соседнюю комнату, попросил хозяйку квартиры Екатерину Петровну Бондарь уложить Растригину в постель. Когда Екатерина Петровна вернулась, Степан Григорьевич стоял у окна и чему-то улыбался.

– Слышь, Петровна, а ведь скоро, Первое мая, а?

Екатерина Петровна только вздохнула в ответ.

В комнату вошел Василий Евстафьевич Боднарь, ее муж, дежуривший у ворот. Лицо его было хмурое и озабоченное. Он сдержанно кашлянул.

– Там, Григорьевич, Дарья Петровна дожидается. Говорит: ты нужен. Лично, говорит, и срочно.

Лицо Островерхова мгновенно посуровело.

– В неурочный час...

Он стремительно вышел на темную веранду. Затаившаяся в углу Дарья Петровна Семикина шагнула ему навстречу.