Чтение онлайн

Валентина обычно поджимала губы и молча проходила мимо. Не хвалиться ж ей, сколько золотых коронок, колец и часов выворачивает Колька из своих засаленных карманов в каждый свой приход. Не рассказывать же, как ночами при коптилке она сортирует эти "подарки", счищая с них кровь и грязь, упаковывая в маленькие брезентовые мешочки и рассовывая по тайникам и захоронкам. Придет время - пригодятся! А пока можно и насмешки стерпеть. Пусть себе болтает. Слово - не плевок, вытираться не надо.

Так случалось каждый раз. Но в это утро Валентина не сдержалась. Уж очень буйствовал Колька, а потом испуганно шептал, что немцам приходит конец, что русские везде наступают и что скоро придется драпать из Новороссийска. И опять кричал и клялся, что явится с повинной. Валентину тревожило только одно: вдруг скоро придет Красная Армия. И когда соседка опять заговорила о буйном нраве ухажера, Валентина не сдержалась. Она остановилась, задиристо подбоченилась, презрительно оглядела соседку с головы до ног:

– Что это ты заботишься обо мне? Может, в компаньонки метишь? Так я публичного дома не содержу.

Голотько онемела от неожиданности.

– А насчет всего остального... сама подумай, - между тем продолжала Валентина.
– Тебя каждый спросит о твоем полицае. Поняла?

– Ах ты, мерзавка, - опомнилась Голотько.
– Мой полицай, а твой палач. Изверг!

– Врешь!
– взревела Валентина.
– Мой нашим служит! Задание выполняет.

– Вот сейчас донесу в полицию, кому твой краснопогонник служит. Тогда запоешь!

– Не грози, подумай сперва. Я сказала: нашим. Нашим он служит. А вот кто у тебя "наши" - это разобраться надо. Скажу Кольке - он живо тебя разговорит. Подожди! Вечером придет, проверит.

Голотько опять ошеломил неожиданный поворот дела. Перспектива "проверки", да еще Жирухиным, ее никак не устраивала. Она поспешно оставила поле боя. Но вечером, когда Сперанский, потягивая из бокала вино, сидел, развалясь на диване, Голотько осторожно и невнятно намекнула:

– Неспокойно на душе, Виктор Михайлович. Все говорят: красные вот-вот придут.

– Ну?
– лениво буркнул полицай.

Голотько придвинулась к Сперанскому и торопливо, словно боясь, что он перебьет, зашептала:

– Кто виноватый, значит, кто с немцами служил, так которые из них бежать собираются, а которые с повинной хотят, стало быть, к русским идти. Слышала я разговор, будто кое-кто из краснопогонников собирается к партизанам бежать.

Сперанский выпрямился, повернувшись к собеседнице, быстро спросил:

– Кто такие? Фамилии знаешь? Где слышала?

Голотько испугалась перемены в настроении гостя, ей сразу померещились полицейские застенки, допрос. Сперанский не раз рассказывал ей, как это делается. Кое-как овладев собой, Голотько с беспечным видом махнула рукой.

– Да кто ж там фамилии скажет? Разговор-то на базаре слышала.
– И вдруг заискивающе просила:

– А разве тебе нужно это? Я, кабы знала, все-все расспросила бы...

Сперанский опять расслабился, откинулся на диван, обнял Голотько.

– Дура. Все-таки дура ты, Прасковья. Хоть и красивая.

– Ну, зачем ты так?
– надула губы Голотько.
– Я же хотела как лучше...

– Как лучше!
– передразнил Сперанский.
– Тогда слушай, как надо, чтобы лучше. На базар не ходи - там сейчас каждый день облавы. Не опомнишься, как в Германию упекут. Насчет повинной выбрось из головы. Таких, как я, не помилуют, потому что я их не миловал и не буду миловать. А услышишь где такие разговоры, так уж постарайся, голубка, все узнать: и кто говорит, и о ком, и откуда знает. Поняла?

Голотько успокоенно и благодарно положила свою голову на колени полицая.

***

Гауптфельдфебель первой роты 617-го карательного батальона Курт Шлехтер прохаживался перед замершим строем краснопогонников и внимательно всматривался в их лица. Сейчас им руководил приказ начальника гестапо господина Гофмана: найти трусов, собравшихся бежать ж партизанам. Правда, шеф там что-то говорил, что это еще непроверенные сведения, что полиция пользуется базарными слухами и что всех этих Сперанских и Кроликовых пора повесить, - но это поли- тика, это не его, Курта, дело. Во всяком случае приказа вешать не было, а был приказ выявить: "кто?" Вот он и шел вдоль шеренги, останавливаясь перед каждым третьим краснопогонником, и задавал вопросы: - Ти? Зволичь!

И шел дальше, к следующему, третьему. Это действенный прием, он научился ему в лагере Свинемюнде. Сначала надо пройти слева направо, подозревая каждого третьего. Потом справа налево - каждого второго. И, наконец, тех, кто в расчете на три должен быть первым. Эффективный способ. Проверено. Кто-нибудь не выдержит.

Гауптфельдфебель шел размеренно, не спеша, методично останавливаясь перед третьим, вторым, первым солдатом, тыкал в него пальцем и задавал свой вопрос. Он уже перешел ко "вторым", когда на крыльцо дома вышел начищенный, нафабренный господин Гофман. Он несколько мгновений наблюдал за процедурой "расследования", которую проводил Курт, потом вполголоса выругался и легко сбежал с крыльца. Он молча отстранил фельдфебеля и, весело поигрывая глазами, бодро прокричал:

– Вы сами должны найти тех, кто думает перебежать к красным. Гестапо все равно найдет злоумышленников. Повесит их, повесит и вас, как молчаливых участников сговора. Вы должны не молчать, а найти злоумышленников и выдать их нам.

Гофман повернулся кругом и ушел к себе.

Гауптфельдфебель вышел на середину строя, заложил руки за спину, исподлобья оглядел строй.

– Все понималь, зволичь? Разойдись!

– Зволичь-то, может, и поняла все, что ей тут втемяшили, а вот я что-то не докумекаю, - отойдя в сторону, говорил Сечиокно.
– Неужели кто донес? Но кто? Ведь при разговоре мы были втроем. Только трое: ты, я и Степан. Кто же мог? Ничего мне не понятно, Сеня.

– Не паникуй, Гриша, - рассудительно возразил Стаценко.
– Выдать нас никто не мог. Это исключено. Случайно проникнуть в наши мысли они тоже не могли. Исключено. Подслушать нас никто не мог, исключено. Что ж остается?

– А черт его знает! Но факт налицо: они что-то пронюхали...

– А я тебе говорю: подожди. Не паникуй. Может, кто еще собирается драпануть да проболтался. А может, провокация: хотят в роте подозрение посеять, чтоб доверия не было, чтоб все боялись друг друга и подозревали. Нет, правда! Это в их духе...

К ним приближался Жирухин. Уже навеселе, с мрачной гримасой, обозначавшей улыбку. Он всегда с неприязнью относился к этим "белоручкам", увиливавшим от серьезных дел. А сейчас он был откровенно враждебен к ним.

– Что, приуныли? Это не вы к партизанам нацелились? Думаете: чистенькие, так вас помилуют? Не-ет, голубчики! Там разговор со всем нашим братом один: тцик, и - виси и плюй на землю и на всех.
– Он обвел рукой вокруг шеи и дернул воображаемую веревку вверх, склонил голову набок, высунул язык: - Это ждет всех нас, Всех! И никакого исключения. Никакого!

– Исключения бывают. И тут будут. Тебя, например, вешать не рискнут: разжирел, веревку оборвешь.

– Ты... ты... смеяться надо мной. А... а... а к Гофману не хочешь? Или прямо к Ми-михелю?

– Ну, что ж, веди, Колька, к Михелю. Меньше хлопот. А то мы вот тут советовались с дружком, как бы рассказать Михелю, сколько золотых часов и колец ты от него утаил...

– Ну вы, потише, - Жирухин перешел на шепот.
– Я же пошутил. А вы...
– он оглянулся, - я ж не для себя, я для всех. Завтра вашу долю принесу.