Чтение онлайн

Петербургъ. Прошелъ почти годъ, какъ Могутовъ ухалъ изъ С-ля. Лели нтъ и онъ не иметъ о ней извстій. Онъ прилежно занимался предметами, которые читались въ институт, усиленно работалъ въ мастерскихъ, а остальное время посвящалъ на чтеніе серьезныхъ книгъ на русскомъ и французскомъ языкахъ, учился нмецкому языку, старался, насколько позволяло время, прочитывать толстые русскіе журналы, рдко бывалъ въ театр, не игралъ на билліард, не бывалъ въ танцовальныхъ классахъ, не имлъ знакомыхъ и только каждый вечеръ, отъ 9 до 10 часовъ, проводилъ въ трактир «Царицынъ», исключительно посщаемомъ студентами института, гд читалъ Петербургскія Вдомости, не пропуская въ нихъ и музыкальной хроники Цезаря Кюи. Жилъ онъ въ одной комнат съ товарищемъ по курсу, угрюмымъ, сосредоточеннымъ на занятіяхъ, некрасивымъ, лтъ двадцати двухъ, заикающимся студентомъ, по фамиліи Коптевымъ. Коптевъ провелъ дтство въ школ кантонистовъ, гд его однажды, посл порки, засадили въ карцеръ и позабыли объ его существованіи, а когда, черезъ четыре дня, случайно вспомнили, то нашли его полумертваго и возвратили къ жизни, но Коптевъ съ тхъ поръ началъ сильно заикаться. У него также не было знакомыхъ, онъ не любилъ даже бывать въ обществ товарищей, не любилъ читать романы и повсти, считалъ Шекспира за ничто, хотя и страстно любилъ театръ. Онъ-то иной разъ вытаскивалъ Могутова посмотрть ни игру Самойлова, Васильева, Брошель, Линской и послушать Петрова, Комисаржевскаго, но не итальянцевъ. Ни Могутовъ, ни Коптевъ не имли уроковъ и не пробовали искать: у нихъ не было свободнаго времени, хотя они спали не боле пяти часовъ въ сутки. Денегъ имъ никто и никогда не присылалъ и оба жили на стипендію, кое-какъ сводя концы съ концами отъ перваго и до перваго числа.

Первое число іюля мсяца. Жаркій день. 12 часовъ дня. Въ парадныя двери института вошелъ Могутовъ.

— За стипендіей пожаловали, г. Могутовъ? — встртилъ его швейцаръ, солидный, высокій и полный мужчина, съ сдыми бакенбардами и въ длинномъ двухбортномъ, тонкаго сукна, сюртук съ бархатнымъ воротникомъ.

— Здравствуйте!.. Да, за стипендіей, — отвчалъ Могутовъ.

— Десятаго числа потрудитесь пожаловать, потому казначей боленъ и ране десятаго числа выдачи не будетъ.

— Нехорошо, — сказалъ Могутовъ и слъ на лавку въ швейцарской.

— Совсмъ изъ Колпина перехали? — спросилъ швейцаръ.

— Нтъ, только за стипендіей пріхалъ.

— Прізжайте десятаго числа, потому казначей боленъ.

— Позвольте мн адресную книгу.

— Да вамъ кого?

— Уржумцева.

— У Тучкова моста, домъ № 302, квартира № 18. Только вы ихъ теперь не застанете. Они утромъ были и сказывали, что ежели кто изъ студентовъ будетъ спрашивать кассира, такъ чтобы даромъ не ходили, потому ране вечера дома не будутъ. А вамъ для чего ихъ?

— Думаю, призанять до полученія стипендіи денегъ изъ кассы.

— Ране вечера не застанете Уржумцева, потому сами заходили и сказывали, а квартира ихъ у Тучкова моста, домъ № 302, квартира № 18.

— Прощайте! — сказалъ Могутовъ и вышелъ. — «Скверно, — думалъ онъ, идя по улиц. — Хорошо, если въ касс деньги есть, а если нтъ, что длать?… Вернуться въ Колпино, — билета купить не на что, а тамъ просуществовать до десятаго числа можно… Разв пойти пшкомъ? Двадцать пять верстъ — пустяки; а тамъ опять черезъ десять дней двадцать пять верстъ пшкомъ — тоже пустяки… Сапогъ истопчешь на цлковый… Скверно!»

Онъ пріхалъ за стипендіей изъ нмецкой колоніи близъ Колпина, куда переселился на время каникулъ, чтобы практиковаться въ нмецкомъ язык, и теперь не имлъ ни гроша въ карман.

«Нельзя ли тутъ работишку какую найти дней на десять? — продолжалъ думать онъ. — Какую можно найти работу?… Переписку только, пожалуй, и найдешь, да и то — какъ и гд?»

Онъ дошелъ до Снной площади и остановился. — «Куда теперь?… Направо — на Невскій; налво — на Никольскій рынокъ… Разв попробовать поденьщины, пойти на Никольскій рынокъ, — тамъ во всякое время и всякій народъ стоитъ, — стать съ нимъ да и ждать, пока кто найметъ на поденную работу?…. Очки сброшу, а костюмъ ничего. Въ Питер не обращаютъ вниманія на костюмъ…. А какую работу я могу длать?… Всякую, — физической силой Богъ не обидлъ».

Онъ пришелъ на Никольскую площадь. На мст, гд разный людъ предлагаетъ себя на поденную работу, сидло подъ деревяннымъ навсомъ человкъ шесть мужчинъ и дв женщины. Они молча ли черный хлбъ, посыпая его солью.

— Хлбъ да соль! — сказалъ Могутовъ, подойдя къ нимъ.

— Благодаримъ покорно, — сказали нкоторые изъ рабочихъ, а двое изъ нихъ лниво поднялись на ноги.

— Людей надыть? — спросилъ икнувши одинъ изъ вставшихъ, а другой, продолжая жевать хлбъ, молча осматривалъ Могутова съ головы до ногъ.

— Я самъ пришелъ наниматься на работу, — сказалъ Могутовъ.

— Опоздалъ! — весело вскрикнулъ спрашивавшій, какъ будто радуясь, что его не возьмутъ на работу.

— Опоздалъ, молодецъ! Ты ужо рано завтра приходъ, — сказала одна изъ женщинъ.

— Кто, на обдъ глядя, на работу беретъ? Кому нужно, съ утра взялъ, — пережевывая хлбъ, говорилъ одинъ изъ рабочихъ.

— А кому и занадобится, боле пятіалтыннаго не дастъ, а то и всего гривенничекъ… По крайности отдохнешь, — сказалъ другой.

— Мы тутъ такъ. Жара, — куда дойдешь? Хлбушка подимъ, а опосля заснемъ. Тутъ прохлада, мухи нтъ, — сказала женщина.

— Спасибо за совтъ, — сказалъ Могутовъ и хотлъ было идти.

— Завтра приходъ. Завтра можетъ твое счастье, — сказала женщина.

— Кто счастливый, Богъ вдаетъ, — сказалъ рабочій.

— Прощайте, — сказалъ Могутовъ и отошелъ отъ нихъ.

«Куда теперь? — думалъ онъ. — Къ Тучкову мосту, конечно. Къ Петровскомъ парк подожду до вечера, а потомъ къ Уржумцеву… Если нтъ денегъ, — попробую завтра рано на Никольскій…. А ночевать гд? — Да въ парк…. Мсто глухое, грабить нечего…. Ишь, на какомъ славномъ жеребц детъ! — глядя на прозжавшаго мимо него бородатаго коммерсанта, думалъ онъ, идя къ Николаевскому мосту.

По об стороны улицы тянулись громадные дома съ красивыми фасадами, громадными вывсками, всевозможными товарами въ окнахъ лавокъ и дорогими занавсами въ окнахъ верхнихъ этажей; по улиц неслись щегольскіе экипажи, тарахтали ломовые извощики, трусцой бжали лошади легковыхъ извощиковъ, шелъ богатый и бдный людъ. «И среди этого царства собственности, — думалъ онъ, глядя по сторонамъ улицы, — гд все точно раздлено на мое и твое, гд одинъ богатъ не въ мру, а другой бденъ до голодной смерти, — не мечта ли фабрика съ полнымъ равенствомъ для всхъ? Положимъ, артельное начало живетъ досел въ русскомъ народ; положимъ, что propri'et'e c'est le vol все боле и боле подтверждается научными изслдованіями вотъ этой собственности (онъ указалъ на домъ Утина), но въ силахъ ли единицы завести иную жизнь?… Трудъ и упрямая воля разв не длаютъ чудесъ? Разв не было уже примровъ?…» И рядъ мыслей, сценъ и картинъ закружился у него въ голов. Вотъ стоитъ передъ нимъ громадная фабрика. На ней не видно, что и какъ приготовляется, какъ сбывается, на чьи деньги она построена, но за то видны довольные., счастливые, сытые и прекрасно одтые рабочіе, видны библіотеки, школы, больницы… Вотъ роятся мысли Мальтуса, Милля, Прудона, Лассаля. Он противорчатъ одна другой: то поддерживаютъ возможность осуществленія дивной фабрики, то разрушаютъ ее въ пухъ и прахъ; но въ конц концовъ логика беретъ верхъ и возможность дивной фабрики становится несомннной, благодаря тому, что мы, русскіе, сохранили артельное начало, что собственность и капиталъ не сильно еще развиты у насъ, что людей готовыхъ работать на общее благо у насъ всегда было довольно… И вотъ несутся передъ нимъ герои русской жизни, благодаря которымъ шевелилась мысль въ русскомъ обществ. Онъ любуется героизмомъ, стойкостью и смлостью Рылева и другихъ декабристовъ; онъ, полный грустнаго участія и любви, смотритъ на худое, съ большими, кроткими гназами, лицо Блинскаго; онъ дрожитъ, вспоминая трагическую судьбу Полежаева; онъ съ наслажденіемъ смотритъ на Добролюбова… И врованія, стремленія, надежды, жизнь и смерть этихъ людей наполняютъ его голову… Онъ незамтно дошелъ до Тучкова моста, остановился около перилъ, лицомъ къ Петербургу, и, свсивъ голову, смотрлъ на Малую Неву, а въ голов новыя мысли и образы. Онъ видитъ Іоанова, и любуется, и завидуетъ его стойкому, ровному, упрямому характеру; онъ видитъ Краснова, но не Краснова больнаго, чахоточнаго, а полнаго силъ, мужества, отваги, похожаго на сатану Мильтона, — и онъ любуется и завидуетъ ему; онъ видитъ Сидорова, припоминаетъ все, что зналъ изъ его жизни, — и находитъ и его вполн достойнымъ любви… «А что же я самъ?» — задаетъ онъ вопросъ и, вмсто отвта, предъ нимъ пробгаетъ вся его жизнь. Вотъ промелькнуло его дтство — сухое, плаксивое, безъ красныхъ, памятныхъ, ясныхъ дней. Вотъ проносятся годы отрочества, но и тамъ слезы, горесть, злость, несправедливость, свистъ розогъ… Вотъ проносится передъ нимъ образъ Лели и заволокъ собою все, — онъ смотритъ на него, любуется имъ и слезы подступили въ глазамъ… Онъ тряхнулъ головой, провелъ рукою по волосамъ и проглотилъ слезы, не вызвавъ ихъ наружу… «Гд ты теперь, моя дорогая?» — хладнокровно задалъ онъ себ вопросъ и обдумывалъ, почему нтъ Лели въ Петербург, почему она не пишетъ къ нему, въ С-л ли она?… «Что, если ее убили дорогой?… И я виновникъ этому?… Да, я, одинъ я!..» Что-то сжало его, мысли оставили его и онъ, угрюмый, смотрлъ на темную воду Малой Невы.

Изъ-подъ моста, какъ балетная фея изъ-за кулисъ, выпорхнула хорошенькая лодка. У руля сидла двушка, вся въ бломъ, съ распущенными свтлыми волосами и въ матросской шляп, съ золотою надписью «голубка» на ободк и съ двумя длинными, черными лентами, съ золотыми якорями на концахъ. За веслами сидли два молодыхъ мужчины, въ блыхъ кителяхъ, съ погонами гвардіи, и въ блыхъ фуражкахъ. Лодка шла быстро. Гребцы ровно и сильно налегли на весла и втеръ шаловливо игралъ и волновалъ змйками волосы и черныя ленты шляпы рулеваго. Втеръ дулъ на встрчу лодки.

— Впередъ, гребцы! — раздался звонкій голосъ двушки у руля, а втеръ подхватилъ его и понесъ по Нев, на мостъ и далеко, далеко. — Гребите, браво! Будетъ считать отъ моста вашъ капитанъ!..

Головка въ шляп «голубка» оглянулась на мостъ.

Могутовъ вздрогнулъ. Онъ смотрлъ на лодку, и эта рзвая, живая барышня, повернувшаяся теперь лицомъ къ нему, была очень похожа на его Лелю, была вылитая его Леля.

— Леля, Леля! — закричалъ онъ во все горло, самъ не сознавая, что онъ длаетъ, и, какъ шальной, схватился за перила моста, наклонился весь впередъ и еще разъ закричалъ, что было мочи:- Леля, Леля!.. Я — Гордюша! Узнай меня!