Чтение онлайн

— А этого мало? — живо сказала докторша. — Вы, мужчины, никогда не будете знать женщинъ. Въ глазахъ-то все кокетство и заключается! Я сама была двушкой я скажу вамъ, что когда строишь разныя улыбочки, гримасничаешь, то этимъ только маскируешь скуку, скрываешь непонятное, уклоняешься отъ отвта, и все только для того, чтобы не покраснть. А вотъ когда узнаешь жизнь, пооботрешься, бросишь эти улыбочки и ужимочки, которыя мужчины, по своей близорукости, считаютъ за кокетство, и начнешь глазами играть, не хуже Тотемкиной, — тогда-то и начинается настоящее, систематическое кокетство, которое вамъ, мужчинамъ, нравится, но отъ котораго вамъ боле всего грозитъ бда. Это — врный признакъ, что двушка понимаетъ все не хуже замужней дамы….

Ирина Андреевна Тотемкина, выйдя отъ Духовскихъ, очень скорою походкой направилась къ городскому саду. Ночь по-прежнему была лунная, по небу верхнимъ втромъ, незамтнымъ на земл, гнались на востокъ частые клочки бловато-синихъ облаковъ. Они то набгали на луну, закрывали ее собой и темне длалось на земл, то покрывали луну прозрачною дымкой и она плыла подъ ними, какъ подъ вуалью, то скоро и вдали проносились мимо луны, то только чуть-чуть касались ея.

Когда Тотемкина вошла въ садъ и дошла до главной аллеи, полицеймейстеръ, уже съ полчаса гулявшій по алле и нетерпливо посматривавшій часто на часы, замтилъ ее и торопливою походкой подошелъ къ ней.

— Добрый вечеръ, Ирина Андреевна! — началъ полицеймейстеръ нжно и потому пискливо. — Заставили меня, старика, долгонько продежурить. Но я зналъ, что ваше слово — законъ. Холодно было ногамъ, а не убжалъ, — зналъ, что придете….

— Извините. Я опоздала всего на семь минутъ, — доставъ часы и глядя на нихъ, говорила Тотемкина. — Какъ свтло! На моихъ маленькихъ часахъ видны минуты!.. Все бжитъ, — глядя на небо, продолжала она, — и облака, и мсяцъ, только въ разныя стороны. Не правда ли, какъ хорошо?

Полицеймейстеръ стоялъ съ вопросительно-нетерпливою миной на лиц: ему пора быть съ вечернимъ рапортомъ у губернатора, ему нуженъ точный отвтъ отъ Тотемкиной, онъ съ сильнымъ нетерпніемъ ждетъ ея отвта, — а она говоритъ чортъ знаетъ что и онъ, чортъ знаетъ чего, слушаетъ и не спрашиваетъ!

— Да…. Прекрасная ночь…. Дйствительно, изволили врно замтить: все бжитъ — и облака бгутъ, и мсяцъ бжитъ, — досадливо крутя усы, неопредленно говорилъ полицеймейстеръ. — И знаете ли, — боле живо заговорилъ онъ, — и мн бжать нужно, хотя было бы очень пріятно пройтись съ такой обворожительною барышней и въ такую очаровательную ночь. Но долгъ службы, — нужно торопиться къ….

— Вамъ съ вечернимъ рапортомъ къ начальнику губерніи? — перебила его Тотемкина. — „Когда я завтра пойду съ вечернимъ рапортомъ къ его превосходительству, вы дадите мн вашъ отвтъ и я прежде всего отрапортую его и утшу нашего любящаго, добраго губернатора…“, такъ? — подражая слегка голосу полицеймейстера, передала она вчерашнія его слова.

— Совершенно-съ врно изволите говорить. Я знаю, что вы не захотите обидть его превосходительство, — онъ такъ добръ, такъ любитъ васъ…. Вы не захотите обидть его превосходительство. Я утшу и обрадую его вашимъ отвтомъ, — говорилъ полицеймейстеръ, причемъ лицо его улыбалось.

Она не видла его улыбки, — она устремила глаза на небо и смотрла на облачко, изъ-подъ котораго торопливо выплывала луна. Вотъ она покрылась вуалью жиденькаго хвоста облачка, вотъ она совершенно освободилась и, ясная и спокойная, понеслась навстрчу новому, набгавшему на нее, облачку.

— Такъ вы торопитесь? — спросила она.

— Не я-съ, а его превосходительство. Онъ теперь въ большомъ нетерпніи, въ большомъ нетерпніи!.. У меня только рапортъ, долгъ службы, а у его превосходительства — тревога сердца, неизвстность чувствъ, счастье, такъ сказать, всей жизни! — съ чувствомъ говорилъ полицеймейстеръ.

— Передайте ему, что завтра, въ это время, я желаю видть здсь его превосходительство и лично утшу его…. Я дамъ ему слово любить его, — слышите?

— Какъ-же-съ, какъ-же-съ, дорогая барышня! Слышу и бгу, бгу, дорогая барышня! Какъ я его утшу! — живо говорилъ полицеймейстеръ и протянулъ ей свою правую руку.

— Вы увряли меня въ строгой тайн. „Этого не будетъ знать даже духовникъ мой“, такъ? — спросила она, опять подражая его голосу.

— Не дождаться Свтлаго Христова Воскресенія, такъ! Полиція не шутитъ. Да меня его превосходительство въ гробъ вгонитъ! „Въ отставку!“, скажетъ, а у меня — жена, дти… Тайна, наистрожайшая тайна, дорогая барышня! — говорилъ полицеймейстеръ, продолжая держать протянутой къ ней правую руку. — Такъ вы позволите отправиться къ его превосходительству и обрадовать его?… Какъ я его обрадую!

— Можете отправиться и обрадовать, — подавая ему руку, сказала она.

— Вы не можете себ представить, какъ я его обрадую! — крпко пожимая руку двушки, говорилъ полицеймейстеръ. — Какъ я его обрадую, какъ обрадую! — уходя по направленію къ губернаторскому дому, повторялъ онъ.

По уход полицеймейстера, Тотемкина скорыми шагами пошла по алле, потомъ остановилась и, со словами: „я совсмъ не туда иду“, повернулась и тихо пошла къ выходу изъ сада. Поровнявшись со скамейкой, она опять остановилась, постояла и потомъ сла на нее. Предъ ней, изъ-за прутьевъ деревьевъ, виднлся, темный теперь, домъ дворянскаго собранія и только стекла въ его окнахъ чуть-чуть блестли отъ луннаго свта; облака все такъ же неслись на востокъ, навстрчу луны и шалили съ нею; деревья сада стояли неподвижно и казались погруженными въ дремоту или созерцаніе свтлой ночи; городскаго шума не было слышно и только гд-то, далеко, одиноко выла собака. Раздался хорошо слышный, мягкій вдали, свистокъ локомотива.

„Тутъ — тишина, а тамъ — свистокъ локомотива, торопятся на поздъ; кто смется, а кто плачетъ, — думала Тотемкина. — И поцлуи, и слезы въ одно время… Надо спросить у мистера (такъ она звала дивизіоннаго генерала), сколько каждую секунду родится, умираетъ, женится, топится, стрляется, раззоряется и богатетъ людей на земл… Онъ долженъ знать, — онъ офицеръ генеральнаго штаба и знаетъ все…. А не знаетъ, что его гувернантка назначила на завтра свиданіе….

«Что свиданіе? — думала она немного погодя, когда образъ губернатора быстро промелькнулъ предъ нею. — Я до него уже ршила продать себя…. — Она обратила глаза къ небу; въ нихъ блестли слезы, но не съ мольбою прощенія они обратились туда и не слова молитвы были въ мысляхъ двушки…

„Сперва, — думала она, — неслись… вотъ такія маленькія тучки, а я, какъ ты, спокойная луна, весело бжала къ нимъ навстрчу, скрывалась, какъ и ты, подъ ними на минуту, а потомъ опять, счастливая, являлась изъ-подъ нихъ, безъ всякаго слда отъ нихъ. Долги отца, сокращеніе расходовъ на вызды и пріемы, потомъ продолжительное житье въ деревн…. все незамтно пронеслось для бойкой двочки, какъ эти тучки для тебя, луна…. Смерть отца, сестра вдругъ, какъ-то вдругъ, стала старой двой, началась ссора съ матерью, попреки, отъздъ гувернантокъ…. И ты…. ты любилъ меня. Твоя любовь, мой милый мальчикъ, твои орлиныя надежды, вра въ будущее студента-юноши — все освщало кругомъ меня и все неслось, не трогая меня, и я свтлй тебя, луна, смотрла на землю съ горячею любовью въ сердц, съ молодою врой въ будущее…. Нашу любовь замтили, ореолъ прежняго величія еще не позволялъ матери и сестр мириться съ родствомъ бднаго студента, теб отказали въ посщеніи нашего дома…. Ты предлагалъ бжать съ тобой, мой милый мальчикъ, ты разсердился, что я не послушалась тебя, — ты ухалъ и забылъ четырнадцати-лтнюю двочку…. Гд ты, что съ тобой? Я плачу, а ты?… ты счастливъ ли?… Да? — Ну, и будь счастливъ, мой дорогой. „Мужчинамъ работать, а женщинамъ плакать“, читала я съ тобой въ англійскомъ роман. Вспоминаешь ли ты то время? Явись ко мн,- теперь никто не удержитъ меня….

„Потомъ — туча большая, черная, безъ грома и молніи, — продолжала она думать немного погодя, хотя слезы все еще струились изъ ея глазъ, обращенныхъ къ небу. — Опись имнія, полное раззореніе, трагическая смерть матери….

«Потомъ… я стала гувернанткой, — думала она, опять немного погодя, когда слезы прекратились и глаза отъ неба обратились на землю, въ блдно-синюю даль аллеи сада. — Началась противная, гадкая жизнь. Любезность и вжливость изъ приличія, мелкіе попреки, тонкія шпильки генеральскаго барства, ухаживанье, съ цлью воспользоваться неопытностью молодой двушки и потомъ бросить, а въ заключеніе всего вотъ въ этой зал меня въ глаза называютъ потерявшей стыдъ….»