Чтение онлайн

— Вишь расплись!.. Мать вечерять зоветъ! — раздается мягкій голосъ дяди. Но не сразу оборвалась псня, — еще два колна псни пронеслось по пустынному двору и далеко, далеко за нимъ.

Рабочіе, крестясь, сли за столъ у печки. На стол лекалъ нарзанный хлбъ, ложки, стояла солонка и большая деревянная чашка, полная жидкой гречневой кашицы, очень похожей на супъ, заправленный густо гречневою крупой. Не жирный это былъ супъ, — только кое-гд плавали на поверхности его капельки жира, и долго блуждали эти капельки, пока, одна изъ нихъ встрчала, наконецъ, другую и, какъ бы обрадовавшись долгожданной встрч, сливалась съ другой, превращаясь въ одну немного большую капельку. Дядя начиналъ ду первый. Вс ли не спша, черпали ложками кашицу одинъ посл другаго, продлывая ту же исторію съ крошками хлба и солью, какъ и во время ды на работ у камней. Могутовъ сидлъ рядомъ съ Дмитріемъ и дядей. Онъ невольно подражалъ въ д рабочимъ, ему казалось, что другаго порядка и завести нельзя, что хлбъ длается боле вкуснымъ, если его долго пережевывать во рту, что, собирая крошки и соля каждую ложку кашицы, шь — словно дло длаешь. Его заинтересовали капельки жира на поверхности кашицы. Капельки были такъ рдки, такъ ярко, какъ звздочки, свтились, такъ живо плавали и такъ аппетитно смотрли, что ему невольно хотлось захватить хотя одну изъ нихъ въ ложку и отправить въ ротъ. Онъ посмотрлъ на рабочихъ и замтилъ, что ихъ глаза тоже съ любовію смотрятъ на капельки жира, что они посматриваютъ въ каждую свою ложку, не попала ли капелька въ нее, что они подносятъ ложку ко рту съ большею бережливостью, если замчаютъ въ ней эту капельку; но вс черпаютъ кашицу у самыхъ краевъ чашки и никто не черпаетъ такъ, чтобы насильно загнать звздочку жира къ себ въ ложку.

По мр того, какъ чашка съ кашицей опоражнивалась, рабочіе становились разговорчиве. Дмитрій повдалъ женщин исторію, какъ баринъ пожелалъ работать съ ними. Онъ говорилъ медленно, прерывая разсказъ дою и только при конц повствованія нсколько воодушевился и закончилъ его такъ:

— Теперь мы, мать, шалишь! Съ бариномъ намъ куда смлй, ежели что тамъ — унтеръ, аль тамъ квартальный. Не трожь, — у насъ баринъ.

— Такъ, такъ, — равнодушно отвтила женщина

Она все время сидла у печи и смотрла на рабочихъ, медленно переводя глаза съ одного на другаго; но трудно было отгадать, о немъ она думала въ-то время. Лицо ея было спокойно, руки лежали скрещенными на колняхъ, а глаза смотрли съ такимъ же блескомъ, какъ посматривали они и на горшокъ въ печи, въ которомъ грлась вода для мытья посуды.

— Подбавить нешто? — спросила женщина, когда рабочіе начали задвать ложками дно чашки.

— Подбавь, Степановна, подбавь, — сказалъ дядя, — ребята устамши, а кашица-те добрая.

— А што ежели теперича лукомъ кашу заправить?

— Ишь-тё, луку захотлъ!

— Али претитъ, отъ луку то?

— Чаво претитъ!.. Дашь, — съмъ за махароны.

— Нешто, Митро, далъ махароны?..

— Эва цаца!.. далъ.

— Врешь.

— Чаво врать?.. На поденщин, кухню чистимши, кухварка давала.

— Замстъ меда сошло?

Такую и подобную ей вели рабочіе бесду подъ конецъ ужина. Дядя всталъ изъ-за стола первый, Птаха послднимъ. Вставая, вс сперва облизывали хорошенько ложку, потомъ утирали ротъ рукавомъ рубахи, затмъ молились на образъ и говорили, кланяясь женщин: „Спасибо, мать“. Почти сейчасъ посл ужина вс, ложились спать. Женщина собрала со стола и вымыла горячею водой посуду, не вытирая поставила ее на столъ и потомъ поужинала сама такою же кашицей, какъ и рабочіе. Когда она кончила сть, вс рабочіе лежали уже на лавкахъ, не укрытые, съ зипунами подъ головами, и одни уже храпли, а другіе уже поскрябывали свое корявое тло.

— Павла, а Павла! — раздался немного погодя голосъ женщины на двор.

— Чаво тамъ? — откликнулся ей хриплый голосъ вдали.

— Хлба-те дать, аль самъ придешь?

— Неси сама!.. Кабы опять грха не было!

Голоса затихли и слышны были только мрные удары колотушки о деревянные ящики. Женщина вернулась въ комнату, помолилась образу и ползла на постель. Въ комнат было жарко и душно. Могутовъ долго не спалъ и ворочался на своей лавк. Онъ хотлъ думать о только-что прожитомъ дн, о рабочихъ, но въ голов не шевелились мысли. Часа черезъ два голова стала тяжелть, въ глазахъ носился туманъ и онъ скоро заснулъ.

Могутовъ работалъ изо дня въ день. Первые три дня онъ прилаживалъ къ работ свои ноги и руки, приноравливалъ силу удара молотомъ, судя по камню, старался быстро сообразить, какъ лучше положить камень, чтобъ его скоре разбить и ловче держать между ногъ и пр., и только между дломъ присматривался къ рабочимъ, вслушивался въ ихъ рчи. Домой онъ возвращался усталый и поздно, такъ что, при короткихъ ночахъ, усталость и малое время для отдыха не давали возможности и дома глубже познакомиться съ рабочими. Рабочіе тоже не обращали на него особеннаго вниманія. Замтно было, что они смотрли на его работу какъ на прихоть и думали, что чрезъ день-другой прихоть пройдетъ и баринъ дастъ тягу. На четвертый день Могутовъ окончательно приспособился къ работ: молотъ его бойко, не боясь упасть вмсто камня на ногу, постукивалъ въ тактъ съ рабочими, и это длалось теперь безъ усиленнаго смотрнія на камень, а почти механически. И если въ первые три дня онъ мало-что отставалъ въ итог работы отъ рабочихъ, хотя уставалъ сильне ихъ, то на четвертый день, онъ не только сравнялся съ ними, но даже работа его шла успшне ихъ. Въ этотъ день онъ и началъ думать о рабочемъ, и вотъ его прежде всего останавливаетъ короткость фразъ разговора рабочихъ, что фразы эти построены были такъ, какъ будто говорившій фразу говорилъ ее самъ себ вслухъ, говорилъ не то вопросъ, не то отвтъ.

„Отъ чего это происходитъ?… Есть ли это неувренность въ умньи защищать высказанное, или это происходитъ отъ убжденія въ нетерпимости слушателей? Происходитъ ли это отъ полнаго отсутствія какихъ-либо убжденій или же отъ неумнья высказать ихъ? Происходитъ ли это отъ окончательнаго загрубенія ума или отъ недостатка знаній, при глубокомъ желаніи знать истину? Происходитъ ли это отъ того, что вс они имютъ совершенно одинаковые взгляды на міръ, небо и человка, или отъ того, что не достигали до нихъ; на понятномъ для нихъ язык, хотя какія-нибудь представленія обо всемъ этомъ?… Эти вопросы зашевелились въ голов Могутова, какъ только онъ началъ думать о рабочихъ. Онъ началъ пристально всматриваться въ лица рабочихъ, прислушиваться къ ихъ говору, замчать, что отражается при этомъ на ихъ лицахъ, какими жестами сопровождается ихъ говоръ. И вотъ, вслдствіе этихъ наблюденій, онъ замчаетъ въ каждомъ изъ нихъ много типичнаго, характернаго.

„Вотъ — дядя…. Онъ старе всхъ, у него длинная, густая борода, а его срые глаза смотрятъ серьезно, но не зло, изъ-подъ густыхъ нависшихъ бровей; онъ видне всхъ рабочихъ, солидне, умне, боле всхъ походитъ на предводителя. Онъ и есть предводитель ихъ, дядя…. И онъ ведетъ себя какъ истинный предводитель. Ни разу не было слышно, чтобъ онъ приказывалъ, распоряжался, журилъ или хвалилъ… Но въ немъ нтъ и приниженія своей личности. Онъ первый беретъ ложкою кашу, онъ первый высказалъ мнніе и обо мн, первый сказалъ: «работай, коли есть охота». Онъ — равный среди равныхъ, но онъ и первый среди равныхъ….

«Вотъ — Дмитрій. Онъ моложе всхъ и молодость бьетъ въ немъ ключомъ. Онъ никогда не кладетъ молота, а всегда бросаетъ игриво, шутя. Глаза его никогда не смотрятъ угрюмо, а бойко, серьезно и съ тонкою улыбкой на лиц…. Онъ первый нарушаетъ молчаніе. У Дмитрія ясне чмъ у остальныхъ пробивается наружу доброта, желаніе оказать услугу. Ты откровенне всхъ, но ты, какъ вс, добрый, не глупый, простой, безхитростный человкъ…. И голосъ у тебя звонкій, и поешь ты весь отдаваясь псн.

„Ну, а ты, скептикъ, съ хриплымъ голосомъ, но прозванный Птахой?…. У тебя — больной видъ и истасканное лицо, но не за это надъ тобой подсмиваются. Смются надъ тобой потому, что любишь ты зло подтрунить надъ человкомъ“.

Такъ перебралъ Могутовъ каждаго изъ рабочихъ, и въ. каждомъ онъ находилъ много искренности, безхитростной доброты, любви къ труду.

„Отчего же они говорятъ только отрывистыя фрезы, и говорятъ въ курьезной форм? — продолжалъ думать Могутовъ. — Потому же самому, почему я въ своимъ сожителемъ Коптевымъ въ цлый день, обмняемся много-много двумя десятками словъ. Занятые мы люди, нкогда намъ болтать зря, — ну, и молчимъ, да дло свое длаемъ. Новости мы узнаемъ въ одно время, навязывать свои кое-какія идеишки не въ нашемъ вкус, да и времени нтъ. Еслибъ и у нихъ, у рабочихъ, было свободное время, еслибы притомъ, они были грамотны, — они бы и тогда не бросились въ болтовню, а тратили бы свободное время на чтеніе, на усвоеніе званій, и тогда, конечно, ихъ короткія фразы имли бы боле смысла…. Но разв въ этомъ ихъ вина? — Виновата бдность, виновата система нашихъ налоговъ, падающая почти исключительно на крестьянина, берущая у него все и не дающая ему за это почти ничего…. А что, если я попробую разсказать имъ что-либо? Вдь я много знаю того, чего имъ, наврно, и во вки вковъ не придется узнать. Съумю ли только передать понятно?…. Ну, а если попробовать разсказать имъ что-либо изъ нашихъ поэтовъ, которые знали народъ, любили его и писали на понятномъ для народа язык? Это будетъ отлично…. Но что же выбрать на первый разъ?“

Онъ прежде всего остановился на Пушкин. Онъ перебралъ въ ум вс сочиненія Пушкина, не выбравъ ни одного изъ нихъ. Поэмы Пушкина казались ему длинными, черезчуръ возвышенными, а сказки — черезчуръ дтскими. Гоголя онъ такаю нашелъ длиннымъ, языкъ его тяжелымъ, мысли и обороты высокопарными. За Крылова онъ ухватился горячо, находилъ, мткимъ и понятнымъ его языкъ, а мораль басенъ характерно подобранною, но когда онъ началъ перебирать въ ум басни, чтобы выбрать изъ нихъ наиболе подхщящую для рабочихъ, онъ не нашелъ ни одной мораль и дйствующія лица которой глубоко бы затрогивали самихъ рабочихъ. Онъ смотрлъ, на рабочихъ, какъ на солидныхъ, взрослыхъ людей, а вс басни, казались ему написанными только для дтей. Басня „Пестрыя овцы и Левъ“ была бы и ничего, но мораль баски казалась ему сухой, боле обширной, чмъ это слдовало изъ нея. Отъ Крылова онъ перешелъ къ Тургеневу… но не остановился и на немъ. Онъ находилъ, что не для народа написаны Тургеневымъ „Бжинъ лугъ“, „Пвцы“, „Хорь и Калинычъ“ и вс „Записки охотника“, а только для баръ, для возбужденія въ нихъ любви и уваженія къ народу. Посл Тургенева онъ, не останавливаясь на Толстомъ, Писемскомъ, Гончаров, Достоевскомъ и пр., прямо вспомнилъ о Некрасов.